888 ГЛАВА ВОСЬМАЯ. «ТЕПЕРЬ ПО БРЕЖНЕВУ МЫ ДВИЖЕМСЯ ВПЕРЕД»

                                                      ( 1964 - 1982)

Часть П

Политика и спорт. Шахматные баталии. Керес. Ботвинник. Спасский. История гроссмейстера  Корчного. Последние годы правления Брежнева. Репрессии в сфере изобразительного искусства.  Разгон «бульдозерной выставки». Борьба художников за право устраивать выставки.  Выставка в Измайловском парке. Художественные выставки в Ленинграде. Колебания властей между репрессиями и компромиссом. Продолжение истории Ю. Любимова, постановка оперы «Пиковая дама». 6-й съезд писателей. Доклад Брежнева на ХХУ партийном съезде. Вопрос о личном архиве Лысенко. Постановления об издании мемуаров, об усилении действенности идеологической работы. Об ансамбле  Намина. Награждение трилогии Брежнева. Власти и театр на Таганке. Режиссер Юрий Любимов. Вмешательство властей в музыкальное творчество. Шнитке. Ряд партийных постановлений  по идеологическим вопросам (о работе с творческой молодежью, о мемуарной литературе, об усилении идеологической работы). Шестой съезд писателей. Нападки на писателей Войновича, Владимова, Копелева, эмиграция их. Альманахи «Метрополь» и «Контакт». Инакомыслие и ленинградское КГБ . События в Польше начала 80-х гг. и «Солидарность».

  О ленинградских органах ГБ. О преследовании националистов, деревенщиков и пр. О публикации писателей 20-го в. Вопрос о преемнике Брежнева. Усиление Андропова. Смерть Брежнева.

    Большое внимание власти уделяли контролю за спортом. Это была та область, в которой можно продемонстрировать Западу свои силы и успехи. Одновременно достижения спорта воспитывали у советских людей патриотизм, уверенность, что мы самые могучие,  ловкие и умелые. Они давали выход эмоциям масс, увязывались с военными проблемами. Речь шла об обороне, но подразумевалась не только она. И спорт тесно  смыкался с военно-патриотическим воспитанием. Так и именовалось оно. А спортивный комплекс, который прeдлагалось сдавать всем молодым людям, назывался ГТО (готов к труду и обороне). А еще был «Ворошиловский стрелок». На эту тему слагались песни, снимались фильмы. Один из них, «Вратарь», по мотивам книги Льва Кассиля «Вратарь республики» (режиссер С.Тимошенко, музыка И. Дунаевского, слова песен В.Лебедева-Кумача)  снят еще при Сталине, в 1936 г., но песни из него были популярны и во время Брежнева:

                              Физкульт – ура! Ура! Ура! Будь готов!

                               Когда настанет час бить врагов

                               От всех границ ты их отгоняй <...>

                             Эй вратарь, готовься к бою.

                             Часовым ты поставлен у ворот.

889                         Ты представь, что за тобою

                              Полоса пограничная идет

       Кстати, пионерский салют: – Будь готов! – Всегда готов! ориентирован не только на мирную деятельность.       

     Среди других видов спорта особое место занимали шахматы. Они являлись предметом гордости страны. Шахматными   вопросами занимались на самом высоком уровне. Речь, конечно, идет не о шахматной игре партийных и государственных руководителей, а об играх совсем другого рода. Кстати, любовь к шахматам – устойчивая часть мифа о Ленине («Шахматы ему: они вождям полезней». Маяковский). В Советском Союзе  имелось несколько сфер, которыми руководство, на фоне весьма скромных успехов, могло гордиться. Одна из них – балет.  Существовала даже ироническая песня, лейтмотивом которой звучали повторяющиеся слова:

                                     Но зато мы делаем ракеты

                                     И покоряем Енисей,

                                     А также в области балета

                                     Мы впереди планеты всей.

 К таким немногим областям, где мы были «впереди планеты всей», можно   несомненно причислить  шахматы. Они занимали в СССР  исключительное положение. В стране, где каждая мысль  находилась под контролем властей, шахматная  сфера, на первый взгляд, не контролировалась. Корчной в своей книге, о которой пойдет речь дальше, приводит высказывание дочери гроссмейстера И. Болеславского: «Шахматы...давали играющим в них иллюзию независимости. По крайней мере, во время партии ты был хозяином положения. Вот почему в зажатой тисками идеологии стране интеллигенция так тянулась к шахматам. Государство так и не заметило эту, таящуюся в шахматах, силу независимости и сделало их предметом национальной гордости» (Корч112). Один из гроссмейстеров с некоторой ностальгией вспоминал, как во время важных международных соревнований вся советская команда после каждого тура далеко за полночь (по московскому времени) выстраивалась перед телефоном и рапортовала вождю о своих успехах (не дай Бог, если их не было). Шахматы были относительно свободной сферой, но каждый шаг шахматистов, как и иных советских граждан, особенно выступающих на международной арене, подвергался неусыпному контролю властей. В первую очередь, когда речь шла об их публичных высказываниях, материалах, опубликованных в печати. И в целом советских шахматистов удавалось «держать в узде», при помощи кнута и пряника. За редкими исключениями. Я остановлюсь только на нескольких примерах. Прежде всего на судьбе, шахматной и человеческой, великого шахматиста Пауля Кереса. (7.1.1916 – 5.6.1975).  По словам М. Ботвинника, его главного соперника:  «как турнирный боец Керес вряд ли кому-либо уступал на земном шаре». Он имел все данные, чтобы стать чемпионом мира, но им не стал. «Вечно второй». Почему? (см. о Кересе  содержательную и интересную  книгу В.Хеуйэра «Пауль Керес». М.,2004, перевод на русский язык С.Салупере; см. также специальный выпуск журнала «Вышгород», номер 1. Таллин, 2006, посвященный международному коллоквиуму «Павел Керес  90»). Писатель Юло Туулик, один из главных организаторов коллоквиума, открывавший его, отвечая на
890вопросы редактора журнала, говорил, что Керес, как люди, «взошедшие высоко по  своей профессиональной лестнице, имеет уже сверхнациональное значение, даже не как спортсмен, а как деятель культуры,  как Вацлав Гавел для чехов, Сибелиус для финнов, Шаляпин для русских». По словам Туулика, если бы в Эстонии устроили опрос о самом популярном её жителе, «то кандидатом N1 – самым любимым, самым известным, самым популярным   эстонцем за все времена – был бы Пауль Петрович Керес» (Выш67). И не только потому, что он – гениальный шахматист, прославивший Эстонию во всем мире. Керес  стал эталоном спортивной этики, самых высоких нравственных норм: «В этом смысле Керес являлся уникальным, исключительным явлением в истории шахмат. Стоя на самой вершине, на самом пике шахматной горы, он оставался человеком добрым, мягким, желаемым коллегой для всех. О Кересе никто никогда не сказал ни одного плохого слова» (75). В приведенной оценке Туулика ощущается скрытое противопоставление Кереса Ботвиннику, который делал «из своих противников – своих врагов», в той жестокой борьбе, в которой «иногда, может быть, и нельзя, но можно забыть о спортивной этике и человеческих ценностях». Как будет видно из дальнейшего, такое противопоставление имеет основание.

   В детстве и молодости, в довоенной Эстонии, дела Кереса складывались удачно. Необыкновенный шахматный талант приносил ему успех за успехом, Он становится чемпионом Эстонии среди юношей, а затем среди взрослых (34/35), чемпионом Европы по переписке (36), завоевывает право участия в международных турнирах самых сильных шахматистов мира. В Бад-Наугейме (Германия) Керес разделил первое-второе место с Алехиным, сделав с ним ничью. В 38 г., когда Кересу было 22 года, на АВРО-турнире (Голландия)  он победитель  (опередив Алехина, он делит первое-второе место с американским гроссмейстером Файном, но у него более высокий коэффициент).  Организаторы турнира, по договоренности с Алехиным, перед началом объявили:   победителю «автоматически гарантируется матч на первенство мира» (Хеу243,247). В АВРО-турнире играли шахматисты самого высокого класса (Алехин, Капабланка, Эйве, Флор, Решевский, Файн, Ботвинник). Каждый из них имел  основания претендовать на титул Алехина – чемпиона мира.  Но победа досталась молодому Кересу. .

      Его успехи привлекли внимание в СССР. В конце 39 г. Кереса  приглашают принять участие в тренировочном турнире Ленинград – Москва. Он хочет познакомиться с советскими шахматистами, их стилем игры, шахматными исследованиями, а московское руководство желает присмотреться к нему, возможному опасному сопернику советского претендента на мировую шахматную корону. Такой претендент уже запланирован:  во время турнира АВРО комментатор газеты «Правда», давая обзор происходящего в Голландии, пишет, что «только Ботвинник и Керес имеют моральное право претендовать на звание чемпиона мира». Естественно, запланирован не Керес.

   Уже на этом этапе проблема переходит в область политики и решается на самом высоком уровне, не спортивными инстанциями,  еще до захвата Прибалтики Советским Союзом. С подачи спортивного начальства вопрос рассматривает Совнарком СССР, а затем  Политбюро ЦК ВКПб:  «Протокол N 9<...>пункт Повестки дня - 120, от 24 декабря 1939 г. О приеме чемпиона Эстонии по шахматам Пауля Кереса. Утвердить следующее Постанпвление Совнаркома Союза ССР: Совнарком Союза ССР разрешает Всесоюзному Комитету по Делам 891Физкультуры и Спорта при СНК принять чемпиона Эстонии по шахматам Пауля Кереса в ноябре – декабре 1939 года в гг. Свердловске, Москве и Ленинграде» (Хеу279).

   Поездка оказалась для Кереса неудачной. В одной из статей  он писал: «Вместо того, чтобы после такого напряжения (турнир АВРО- ПР)  немного отдохнуть, я совершил ту же ошибку, что и в   1936 году после Наугейма, и поехал на турнир в Россию. Но сил для удвоенного напряжения не хватило и пришлось мириться с двенадцатым-тринадцатым местами из восемнадцати. Какое падение после такой большой победы!» Следует добавить: для поддержки Керес хотел взять с собой своего старого друга, Юри Ребане, но тому не  дали визы. Керес оказался одиноким,  не знающим русского языка, в незнакомой среде, совсем не дружественной, что, конечно, входило в замысел приглашающих (Хеу279-80).

  Таким образом, уже в конце 30-х гг. началась закулисная борьба советских властей, направленная против Кереса. Это важно,  чтобы уяснить несостоятельность довольно широко распространенной (распространяемой) версии о якобы плохом поведении Кереса во время войны, об его сотрудничестве с немецкими оккупантами, как причине недоброжелательства к нему руководящих советских инстанций. 

    А Керес продолжал играть. Большей частью удачно. Иногда не совсем. Остро, рискованно. С комбинациями, не всегда  верными. Нередко с юношеским легкомыслием. Но с каждым соревнованием набирая опыт и силу

        В 40-м году советские войска  захватили Эстонию (см. 5-ю главу) и начали наводить новые порядки. Вся структура политической, экономической, общественной жизни  страны была  разрушена. Возникли проблемы и у шахматистов. Был распущен их союз,  из-за его «реакционной деятельности», не учитывающей интересы «рядовых любителей». Такая же судьба постигла шахматные клубы. Керес потерял издаваемый им на призовые деньги от турниров шахматный журнал, так как закрыли его банковские счеты. Не обошлось и без доносов  любителей теплых местечек, торопившихся зарекомендовать себя перед новой властью. Автор одного из них писал: «Я узнал, что есть намерение предложить Кересу работу советника на новом месте работы. Мне кажется, что он не подходит к перестройке шахматной жизни». На положении Кереса донос, как будто, не сказался, но его автор получил солидную должность инспектора (Хеу305- 6).  

    Кереса, как и большинство эстонцев, все происходящее травмировало. Но выхода не было. Через много лет он признавался: «Я должен был играть в шахматы и ждать. Это перст судьбы» (там же). Через два месяца ему предстояло играть в чемпионате СССР. Перед этим он тяжело болел, но на  чемпионат поехал. Его встретили как важного общественного деятеля. Во время открытия чемпионата болельщики его приветствовали бурными аплодисментами. Один из них позднее вспоминал: «Худой, стройный, спортивный. Трогательно молодой джентльмен. Шагал как-то застенчиво. Играл королевский гамбит. Зал следил за ним как зачарованный. (Хеу306).  Композитор Сергей Прокофьев громко аплодировал Кересу. Ботвинник сердился: он не может сосредоточиться. Прокофьев будто бы сказал в ответ на его протесты:  я имею право выражать свои чувства. Над всем маячила альтернатива: Ботвинник или Керес? Кто будет представлять СССР на мировом первенстве? Начали оба неудачно. Но после десяти туров оба выправились. Друг с другом сделали ничью. В итоге Керес оказался на четвертом месте, но Ботвинник в
         892турнирной таблице стоял еще ниже, на шестом. Вопрос о том, кто должен выступать против Алехина, Ботвинник или Керес, на этом чемпионате так и не был решен.

    И тогда начальство придумало вариант «абсолютного» чемпиона. Матч должен был состоятся между шестью победителями прошедшего первенства в четыре круга. Почему шести? Иначе туда не попадал Ботвинник. В мемуарах Ботвинник говорит о возникновении этого варианта. Преодолев осадок от прошедшего турнира он начал серьезно исследовать  «вариант защиты  Нимцовича и почувствовал, что дело пошло». Одновременно послал письмо Снегиреву, одному из шахматных организаторов, «где иронизировал по поводу того, что чемпионом страны должен стать победитель матча Бондаревский – Лилиенталь (разделившие первое-второе место-ПР) <...> Снегирев и сам сознавал, что этот матч для противоборства с Алехиным значения не имеет, он понял мой намек и взялся за дело, как всегда, бесшумно и энергично. Как он сумел убедить начальство, не знаю, он этого не рассказывал, но месяца через два было объявлено об установлении звания  ''абсолютного'' чемпиона <...> Смысл, который вложил Снегирев в понятие ''абсолютный'', был ясен: именно абсолютный чемпион СССР должен играть матч с Алехиным» ( Хеу313).

   Приказ Всесоюзного комитета по физической культуре и спорту опубликован 14 февраля 41 г., 18 марта состоялась жеребьевка, а 23 в Ленинграде началась первая половина матча на звание «абсолютного чемпиона». На первый взгляд, матч не задевал интересов Кереса, давал ему еще один шанс завоевать право играть с Алехиным. На самом деле матч был в интересах только Ботвинника. Он – единственный из участников, кто узнал о матче заранее. По сути сам Ботвинник был инициатором матча, подсказал идею его проведения (не очень-то красиво). Он имел время хорошо подготовиться к нему и использовал его с максимальной возможностью. Для всех других участников матч оказался неожиданностью. Лилиенталь спокойно уехал в Сибирь давать сеансы одновременной игры; известие о матче, присланное по телеграфу, было для него «словно удар обухом по голове. Я был крайне зол: такого турнира просто не ожидал. Да и не подготовлен я был к такому соревнованию». «Я был просто малоопытным, надо было просто отказаться и все!» – жаловался через много лет Бондаревский (Хеу314). Плохо подготовился к матчу и Керес. Он явно не придавал ему важного значения, не понимал  роли его, советских традиций, закулисных сторон происходящего, пошел на него без особой подготовки (ограничился анализом партий в тартуских кафе, со слабыми шахматистами). Не было и физической подготовки. Даже местный комментатор писал: «Керес пошел на ответственное соревнование, не подготовившись, и усталый» (Хеу324). И проиграл уже в третьем туре первого круга решающую партию Ботвиннику, как раз тот вариант защиты  Нимцовича, который Ботвинник готовил особенно тщательно, начав с него подготовку к турниру, «проанализировал вариант весьма глубоко».  А Керес принял решение играть  вариант в последний момент, уже сидя за доской. Он попался на домашнюю заготовку и Ботвинник его разгромил. Игра была решена на восьмом – девятом ходу, партия «завершилась молниеносной матовой атакой», и Керес  признал поражение. Его выбили из колеи. Такого проигрыша у него в жизни еще никогда не было. Керес не оправился от этой травмы до конца  турнира, а, возможно, последствия давали о себе знать гораздо дольше. Ботвинник выиграл матч. Начальство ликовало. Сразу после окончания тура за
893сцену, где находился Ботвинник, «Врывается Снегирев и, сжимая руки, бегает вокруг и приговаривает: ''Эм-Эм (так он величал меня всегда, когда был чем-то взволнован), вы сами не знаете, что сделали''. Видимо, Владимир Николаевич, настаивая на организации матч-турнира, предсказывал мой успех и теперь торжествовал» (Хеу317). Торжествовал, очевидно, и Ботвинник, сделав существенный шаг в борьбе за место чемпиона мира. Ведь речь шла не об одной выигранной партии, но и о деморализации на долгое время главного противника. До этого Ботвинник играл с Кересом в двух турнирах и оба раза был позади. Ныне он получил реванш, а в подсознании Кереса стал развиваться какой-то комплекс Ботвинника  (Хеу319).

. Совершенно очевидно, что для Ботвинника и для Кереса в матч-турнире шести шансы были далеко не во всем равны. Во всяком случае после этого турнира Керес стал говорить о Ботвиннике сдержаннее. Да и во время матча ему стало многое понятно. Другие приехали из «лагеря отдыха», выглядят очень хорошо, все они ходят в новых, с иголочки, костюмах. «Но мой старый серый тоже годится». И далее: «устройство турнира совсем не такое блестящее, как об этом пишут. Соревнование поделили между Ленинградом и Москвой. Это медвежья услуга Мише (родной город Ботвинника) – он сумел создать хорошую атмосферу для себя, но не для других». В следующем письме: «Вы даже не представляете, как эта компания держится. И я вынужден постоянно находиться среди них». Этим Керес объясняет свое плохое настроение. И уже перед финишем: «Да, надо все-таки нести свой крест до конца. Но при этом все же имею право выразить возмущение против такой организации. Из-за этого я буду ругать этот бардак» (Хеу324). Возможно, настроение, отразившееся в письмах, субъективное, вызванное поражениями. Но может быть, и специально вызванное, предусмотренное. Чужой среди чужих. И все же Керес на матч-турнире на абсолютное первенство СССР был вторым. Нападение Германии на Советский Союз отложило на четыре года выяснение вопроса: кто первый?

    Керес, как и большинство жителей Эстонии, эстонской интеллигенции остался в своей стране. До вступления в Тарту германских войск он даже подписал под нажимом воззвание, направленное против захватчиков: «Пришло время, когда наша любимая родина оказалась в опасности. Естественно, враг захочет, чтобы мы жили под его железным игом. И естественно каждый мужественный гражданин должен выступить против опасности». Позднее немецкие власти потребовали от него разъяснений и осенью 41 г. он не был допущен на так называемый Европейский турнир. Вообще же гитлеровцы к нему особенно не цеплялись, хотя и не благоволили. Сам Керес считал, что проживет шахматами, что немцы, как и русские, уважают шахматистов: «без хлеба я не останусь» (Хеу334). Он женился. Родился сын, потом дочь. Надо было кормить семью. Приходилось много играть. За годы войны он сыграл около  100 партий (девять турниров и один матч), часто в слабых турнирах, ради хлеба насущного: «Уровень моей игры ухудшился. Партиям не хватало свежести, новых идей, было много технического брака». С конца марта 42 г  в  газете «Postimees»  регулярно стала печататься еженедельная рубрика Кереса, в которой, кроме шахмат, печатались составляемые им кроссворды. Эта рубрика в течение нескольких лет была для Кереса  важным источником существования.

  В это время Керес плодотворно работал: он готовил руководство по теории дебютов, «Шахматную школу – 1». Играл и в международных турнирах, в Мюнхене, Зальцбурге, Праге, Познани, Мадриде. Занимал первые, вторые места. В турнирах
894играл и Алехин. В одном из них они разделили первое-второе место. Алехин даже предлагал Кересу сыграть матч на звание чемпиона мира, но Керес отказался – свидетельство  депрессии, которую он испытывал.

   Весной 42 г. в таллинской газете появилась статья антисоветского содержания, как будто выражавшая мнения  Кереса, высказанные во время  интервью с ним.  Репортер, видимо, сочинил, в основном, ее сам. Но кое-что он выдавил и из Кереса (тот сожалел потом, что рассказал о деревянных колбасах в витринах продовольственных магазинов в СССР). Более значительной крамолы в отношении Советского Союза, судя по всему, за  Кересом во время войны не  числилось, если не считать крамолой участие в международных турнирах, в том числе в Германии, но и не только в ней. Статья не вызвала в СССР никакой публичной реакции, но ее, по некоторым сведениям,  зачитали по радио и отправили в соответствующий архив. Эвакуированным эстонцам дали понять, что Керес совершил нечто плохое. Но если  у Кереса в конце 44 года возникли серьезные проблемы с некоторыми инстанциями, шахматный мир мало знал о них (Хеу330 -37).

Ботвинник и в годы войны, и после нее жил  лучше Кереса, во всяком случае спокойнее, хотя и ему приходилось не легко. У него были свои трудности, вызванные войной, эвакуацией. Он о них пишет в своей книге и, судя по всему, не преувеличивает. Всё же он не голодал, был сносно обеспечен. Ему, после письма Молотову, выделили специально два дня в неделю, среду и субботу, чтобы заниматься шахматами. Он не зависел от них материально, участвовал только в трех турнирах, но в них  играли шахматисты высочайшего класса, он находился в прекрасной спортивной форме (Хеу331). Следовало бы добавить: Ботвинник мог опираться на весь шахматный потенциал советских шахматистов, на сделанные ими разработки многочисленных вариантов. У Кереса ничего этого не было. Не случайно в книге о Кересе этот раздел называется «Потерянные годы» – название, может быть, не совсем точное, но для него есть основания.

    В мае 45 года война закончилась. Через три недели после ее окончания началось 14-е первенство СССР. Еще в 44 году, на предыдущем первенстве, Ботвинник занял первое место, на два очка опередив следующего за ним Смыслова. Был он победителем и на 14-м первенстве, не проиграв ни одной партии (13 из17), на три очка впереди следующего Болеславского. Все прославляли победу Ботвинника. Хвалебные статьи в газетах. Статья Котова, где говорилось о растущей разнице между игрой Ботвинника и других советских мастеров. И вывод: «Задача советской шахматной организации – обеспечить Ботвиннику возможность сыграть матч на звание чемпиона мира. Это право он давно заслужил» (Хеу357). Итак, задача была поставлена. Даже не для Ботвинника, а для всей «советской шахматной организации».  Для  этого  имелись основания. Ботвинник вышел на первое место и на турнире в Гронингене в августе – сентябре 46 г.,  опередив на пол-очка Эйве. Турнир был очень сильным. Но в нем не играли сильные американские шахматисты, Файн и Решевский. Не играл в нем и  Керес , как и в 14-м первенстве СССР.  Кроме того турнир не являлся отборочным соревнованием на первенство мира. Ботвинник победил в нем, но занявший второе место Эйве отстал от него всего на пол-очка. А в Советском Союзе Ботвинника считали уже вполне законным претендентом. Сам он тем более так считал. Уже в 45 г. советские ведущие шахматисты направили письмо Молотову, в котором просили ускорить организацию матча Алехин – Ботвинник, «иначе американцы обойдут нас». Не исключено, что и письмо было организовано.

895 Ботвинник умел использовать свой авторитет. Туулик пишет, что «еще только будущий чемпион мира, в   1946 г. обратился с письмом к советскому правительству, чтобы ему создали условия для матча с Алехиным. Он требовал себе в это бедное послевоенное время разные санаторные привилегии, прямо скажем, деньги, продукты питания и – нотабене! – закрытый тренировочный матч... с Паулем Кересом! Потому что он прекрасно себе представлял, что Керес – «самый сильный противник с возможностями чемпиона мира» (Выш75-6. К сожалению, Туулик, как и другие авторы в этом номере «Вышгорода» не всегда документально подтверждают свои слова; это относится и к статье гроссмейстера Авербаха - ПР)

  Еще до  турнира в Гронингене, 4 февраля 46 г., Ботвинник направляет письмо чемпиону мира Алехину: «Я жалею, что война помешала нашему матчу в 1939 году. Я вновь вызываю Вас на матч на мировое первенство. Если Вы согласны, я жду Вашего ответа, в котором прошу Вас указать Ваше мнение». Для этого письма тоже имелись основания. В конце 45 г. Алехин публично заявил, что готов принять вызов первого шахматиста Советского Союза. В 46 г. им был Ботвинник. Письмо его весьма вежливое, Алехин принял с радостью. Он был готов играть с кем угодно, лишь бы реабилитировать себя. К 46 г. он стал как бы отверженным. В конце марта 41 г. он выступил с антисемитской статей «Еврейские и арийские шахматы», где давал резко отрицательные характеристики великим шахматистам определенной национальности, прошедших времен и современным. В Америке его обвиняли в публикации серии пасквильных  статей, в России объявили ренегатом  и предателем.  К тому же в 40-м г., вернувшись из Аргентины во Францию, «он, благодаря знанию языков, попал в разведку».    Как выяснилось  значительно позднее, Керес вообще не читал статьи Алехина – свидетельство его отношения к политическим событиям. 

  Алехин стал готовиться к матчу с Ботвинником, который не состоялся. 24 марта 46 г. горничная гостиницы в Лиссабоне, войдя в номер Алехина, увидела за столом труп (Хеу354 - 56).

  В начале 47 г. Керес выигрывает чемпионат СССР в Ленинграде. Он жаждет реванша, но осторожный Ботвинник предпочел в турнире не участвовать. В международном турнире памяти Чигорина в Москве в 47 г. Керес играет неудачно (7 – 8 место). Победителем стал Ботвинник, который в 48 г.  выигрывает в Гааге и Москве и матч-турнир на  первенство мира. Спор решен. Ботвинник становится чемпионом на долгие годы. Держит себя он осмотрительно. В соревнованиях  играет не часто. Делает много ничьих. Вступает нередко в конфликты с ведущими шахматистами. Наиболее известный конфликт произошел в 52 г., когда участники советской команды  на Олимпиаде в Хельсинки (Керес, Смыслов, Бронштейн, Котов) потребовали, чтобы Ботвинника не включали в команду, так как он «плохо играет». Команда выступила не блестяще.  Керес,  после «очной ставки» с Ботвинником,  выбит из колеи, играет плохо. Не играл на финише и Котов. «Команда еле-еле взяла первое место» (все же взяла -ПР). В своей книге Ботвинник по-своему освещает события, но и в его изложении даже через десять лет только председатель Шахматной федерации СССР Виноградов высказывал  огорчение по поводу происходивших событий. Он был единственным, «кто выразил сожаление по этому поводу» (Бот456). Но чемпионом-то мира Ботвинник оставался. А Керес  им никогда не стал, хотя имел все основания стать им. Почему не стал?

896Ходили разные слухи, «вроде тех, что Kерес должен был испить до дна свою горькую чашу, выкупить  поражением Ботвиннику благополучие своей семьи» (Хеу360). Автор книги о Кересе считает, что против того непосредственно не было коварных замыслов, что виновато было время, подозрительность, бесцеремонность, весь комплекс причин, характерный для «советского образа жизни» (там же). Возможно, автор прав, но от этого судьба Кереса не становится менее трагичной. Да и признать автору приходится, что в истории Кереса много нераскрытого, оставшегося тайной. Уже в октябре 44-го года Кереса насильственно, под предлогом паспортного контроля, приводили в НКВД и несколько раз допрашивали. В Таллине говорили о каком-то крамольном его интервью (видимо, о том, о котором мы уже упоминали: в условиях послевоенного режима в СССР  его при желании можно было счесть большим криминалом). Само решение остаться на «оккупированной территории» вызывало серьезные подозрения: мирное население, советские военнопленные за подобное преступление судились трибуналом, отправлялись в лагеря. Тем более как измену воспринимали игру в соревнованиях, проводившихся в оккупированной Европе, особенно в Германии. Не случайно Виктор Корчной позднее удивлялся, как Керес смог уцелеть в 1945 году (Хеу398). 

    Это и на самом деле было не легко. Гроссмейстер Юрий Авербах  сообщает в своих воспоминаниях, что мастер спорта И.Баркан, служивший во время войны в морской пехоте, «еще в 50-е годы рассказывал мне, что он входил в состав десанта, высадившегося в Таллинн с моря, и у него был ордер на арест Кереса, но того в городе не оказалось». «Полковник НКВД Б. Вайнштейн, – продолжает Авербах, – бывший в то время главой Всесоюзной шахматной секции, прибыл в Таллинн по служебным делам на другой день после вступления туда сухопутных войск и имел беседу с начальником эстонского НКВД. В конце беседы тот спросил, не мог ли Вайнштейн как председатель шахматной секции решить вопрос об участии Кереса в чемпионате СССР, и добавил, что шахматы для Пауля единственный источник существования. Он предложил Вайнштейну встретиться с Кересом, но тот отказался, объяснив, что взять на себя решение такого вопроса он все равно не может: есть общая установка – тех, кто во время войны находился на оккупированных территориях, в первый послевоенный чемпионат не пускать. А с Кересом ситуация еще сложней. «Сам я отношусь к нему с большой симпатией <...> и как к шахматисту, и как к человеку<...>  Но если по закону, то ему за сотрудничество с немцами надо 25 лет давать...». « Поэтому Керес не участвовал ни в ХlY первенстве СССР, ни в матче СССР – США». Авербах вспоминает, что в конце  45 г. видел Кереса в Москве на командном первенстве профсоюзов; он почти каждый день появлялся на турнире, и в руках у него была папочка, видимо, с какими-то документами. «И неизвестно, что произошло бы с Кересом, если бы его не взяло под свою защиту партийное руководство Эстонии и лично первый секретарь ЦК Компартии Эстонии Н.Г. Каротамм». Видимо, по их совету Керес написал письмо Молотову, тогда первому заместителю председателя Совета министров СССР (т.е. Сталина). Авербах приводит текст письма: «Тов.В.М. Молотову. Москва. Кремль. Глубокоуважаемый Вячеслав Михайлович! Оказавшись во время фашистской оккупации во власти немцев на территории Эстонской ССР я был оторван от советских шахматистов в течение трех с лишним лет. Не будучи в силах отказаться от шахматной игры, я за это время, при оккупантах, принял участие в пяти турнирах. По-видимому, по этой причине, всесоюзный комитет по делам физкультуры и спорта
897не считает возможным допустить меня к участию в турнире на первенство СССР<...> Вполне сознавая свою ошибку, прошу все же принять во внимание сложившиеся для меня в годы оккупации исключительно тяжелые обстоятельства». Далее идут слова о желании выполнять обязанности, связанные с почетным званием советского гроссмейстера,  играть на пользу Советского Союза и пр. Концовка: «Прошу Вас, Вячеслав Михайлович, помочь мне стать опять полноценным членом советской шахматной семьи. Таллинн, 7 апреля 1945 года. Пауль Керес» (Выш91-2). 

     По словам Авербаха, позднее председатель Комитета физкультуры и спорта Н.Н.Романов, выйдя уже на пенсию, рассказывал ему о встрече в кабинете Молотова, куда был вызван он и министр госбезопасности В. Абакумов. Решался вопрос о Кересе. Романов защищал его, особенно напирая на то, что Керес вернулся в Эстонию накануне прихода советских войск, хотя мог остаться в Швеции. Абакумов был за суровые меры. Выслушав обе стороны Молотов неожиданно спросил: «если бы Керес остался в Швеции, он бы жил лучше, чем у нас? – Наступила пауза». И тогда Молотов подвел итог: «Всё ясно. Вопрос решен. Пусть Керес играет!». Не исключено, что вопрос был решен еще до встречи и не без участия Сталина - ПР

 В книге Хеуера сообщается, что кто-то на допросах дал показания о помощи Кереса какой-то подпольной организации. Мария Керес категорически отрицала это (ясно, что в любом случае она не могла говорить иначе -ПР). Но, вероятно, у «органов» были какие-то основания подозревать Кереса, хотя вряд ли имелась возможность свои подозрения подтвердить (на последнем Коллоквиуме Март Лаар говорил, что на самом деле помощь Кересом какой-то нелегальной организации оказывалась, и материалы об этом вскоре будут опубликованы). Во всяком случае какие-то обвинения Кересу предъявлялись, он должен был их опровергать,  находился под надзором.. Так, Kерес не принял участия в  первых послевоенных выборах в Верховный Совет, и когда в Москве он захотел оформить визу для поездки за границу, его неожиданно спросили, почему он не голосовал (Хеу361). Не голосовал  в Таллине, а спросили в Москве.  Хорошо были информированы. Даже в 47, во время шахматного первенства СССР, которое Керес выиграл, поступила жалоба с подписями нескольких известных шахматистов, направленная против Кереса. Кто ее подписал, что в ней говорилось неизвестно, но существование этой жалобы подтверждал один из известных шахматных мастеров (там же).  Жена Кереса  вспоминает, что зимой 1945 года к ним домой вдруг пришел некий генерал госбезопасности из Москвы и хотел лично побеседовать с Паулем Кересом. По ее словам, эта беседа была довольно миролюбивой. Тот генерал даже дал свой московский телефон, чтобы Керес в случае надобности мог ему звонить (там же). Избави Бог от таких миролюбивых генералов, приезжающих беседовать с Кересом  из Москвы!  Корчной думает, что Кересу был навязан   тренером и Толуш, который, будучи активным работником Комитета госбезопасности, осуществлял не только тренерские обязанности. Если это так, то под контроль Комитета поступали сведения не только о политическом облике Кереса, но и о шахматной подготовке его к встречам со своими противниками. Никаких доказательств, насколько я знаю, Корчной не приводит, но слухи такого рода, по его словам, ходили (Хеу398).

   Подобная ситуация была на руку Ботвиннику и есть основания подозревать, что он ее использовал. Во всяком случае Борис Спасский прямо об этом говорил: «Ботвиннику хватило неосторожности прямо обвинить Кереса в коллаборационизме». А Карпов в одном из интервью немецкому журналисту заявил,
898что Ботвинник сделал все, чтобы Керес не мог вернуться к шахматам. До Ботвинника дошло, что ходят слухи,  будто бы он хотел добиться ареста Кереса. Ботвинник, естественно, подобные слухи опровергает: «Я против него никогда не интриговал. Это ниже достоинства шахматиста: участие в немецких турнирах нельзя ставить в вину Алехину и Кересу» (там же). Не очень в это верится. Тем более, что самому Кересу Ботвинник говорил, что никогда не подаст руку такому человеку, как Алехин.

    Что же помогло Кересу спастись и даже успешно выступать в шахматных соревнованиях. Ходили слухи, что Кереса спас Микоян, говорили даже о Сталине, который якобы поинтересовался: «как играет Керес?»; услышав, что успешно, решил: «Пусть играет». Большинство таких слухов, вероятно – мифы. Но мифы характерные. Например, рассказ о вмешательстве Сталина. В нем отражено и сомнение вождя, можно ли разрешить Кересу играть, да и вообще, что с ним делать, и милостивое решение Сталина, и понимание им, что разрешение играть и претендовать на звание чемпиона мира – вещи разные

   Что реально известно? Зимой 44-го года Керес отправил в Москву в Спорткомитет подробное письмо с просьбой дать ему возможность играть. Оно осталось без ответа. Написал Керес письмо и Молотову. Н.Каротамм, первый секретарь КПб Эстонии, которому письмо было переслано для принятия решения, вызвал Кереса, говорил с ним несколько часов и стал его поклонником и защитником. Мария Керес считала: «Мы всем обязаны Каротамму». Тем не менее в течение нескольких лет Кересу не разрешали выступать на всесоюзных соревнованиях, не позволили поехать на международный турнир в Гронингене, хотя он имел персональное приглашение. За границу он поехал только осенью 47-го года, на матч со сборной Англии, когда чемпионство Ботвинника практически было решено  (Хеу263). Такое  решение принято не за шахматной доской. Это понимали многие.

      Гроссмейстер Эйве, экс-чемпион мира, Президент ФИДЕ (Международной шахматной федерации)  писал о Кересе: «Когда я думаю о Пауле Кересе, читаю о нем или пишу предисловия к его биографиям, меня охватывает сильный протест против несправедливости жизни и общества по отношению к Кересу <...> С Кересом пришел к концу удивительный и в то же время трагичный эпизод в истории шахмат»(Хеу6). На вопрос о том, почему Керес не стал чемпионом мира, довольно смело ответил Борис Спасский,  тогда сам чемпион мира. Выступая на лекции в Новосибирске, он сказал перед тысячной аудиторией: «У Кереса, как и у его страны, несчастливая судьба». О Кересе Спасский говорил более подробно и в начале 2006  года, на международном шахматном форуме памяти Кереса в Таллине, а потом в интервью радио «Свобода». Он знал Кереса с 55 г. и чрезвычайно высоко оценивал его значение, называл его  «некоронованным чемпионом»,  отмечал его превосходство, отрыв  от остальных шахматистов и в шахматном отношении, и, особенно, в человеческом плане. По сути дела, Спасский повторил ту оценку, которую он дал Кересу много лет назад в Новосибирске, развивая ее. По мнению Спасского,   весьма вероятно, что Кересу не позволили бы стать официальным чемпионом мира. Он почти стал им перед войной. Но в 40-м году Эстония «попала под большевистскую оккупацию»; Керес вырос в демократической стране, происшедшие события для него – «колоссальная личная травма, не говоря уже о трагедии его маленького государства».  После войны говорили, что в верхах обсуждался вопрос о запрещении Кересу вообще участвовать в международных   
            899турнирах, даже об аресте его. Кто-то из высокопоставленных, как будто, заступился за Кереса. Играть в турнирах ему разрешили. Но он для властей оставался чужим. Тем более, что и держался он независимо.

   В своей последней книге, о которой мы будем говорить далее, Виктор Корчной рассказывает о встрече Кереса с чешским правозащитником Людеком Пахманом после вторжения войск Варшавского договора в Чехословакию. Пахман возил Кереса «на встречу с интересными людьми». После возвращения в Москву «Кереса вскоре отделили и повезли на беседу – по-видимому, в секретные органы» (Кор95 - 96). В другом месте Корчной пишет, что запись сделала секретная полиция и уже вечером начались звонки из советского посольства (Хеу399).

   Об этом эпизоде упоминает и Спасский: «У Пауля Петровича начались хлопоты (после поездки в ЧССР в 1969 году. – Ред.). Однажды  я случайно навестил кабинет Ивонина. Был такой Виктор Андреевич Ивонин, заместитель министра спорта. И там я увидел, как Пауль Петрович сидит согбенный, буквально так... И вы знаете, я просто заплакал» (Хеу397). 

  О судьбе Кереса говорит и редактор книги о нем Ф. Малкин. Он прямо связывает его неудачи с советской системой: «Ведь его жизнь, по сути, ничем не отличалась от жизни других советских и не менее выдающихся  гроссмейстеров. Достаточно вспомнить, как делали не выездными Ботвинника , Бронштейна, Таля, Корчного. Только за то, что они позволили  вслух выразить свое мнение, отличное от мнения всемогущего ЦК КПСС. Еще можно вспомнить, как режиссировались отборочные турниры, в которых должен быть выявлен советский претендент на матч с чемпионом мира; как в Цюрихе ''Некто в штатском'' грубо разговаривал с нашими шахматистами (''Вы, что, в самом деле думаете, что приехали сюда играть в шахматы?''). Там, наверху, уже решили, кто должен играть матч с М. Ботвинником. Да, все наши великие, включая и чемпионов мира, играли на шахматной сцене действо по ''системе Станиславского''. Вот только режиссер со старой площади города Москвы был невеждой и не отличался высокой внутренней культурой и талантом, ибо весь шахматный мир понимал, в какой золотой клетке оказались наши шахматисты. Их ''кормили'' (давали возможность по разнарядке поехать на тот или иной международный турнир), некоторые пользовались особой благосклонностью в ЦК и Спорткомитете СССР, но тем не менее свободными они не были». В основном, со сказанным можно согласиться, но при этом следует помнить, что клетки были для разных лиц разными. Для Кереса одна из наиболее тесных и неудобных.

   Ряд видных шахматистов высказывали мнение, что Керес был бы прекрасной кандидатурой на пост Президента ФИДЕ. Он обладал всеми качествами, необходимыми для этой должности и пользовался огромным уважением среди шахматистов всего мира. Однако было одно «но»... Милунка Лазаревич, одна из сильнейших шахматисток мира своего времени, вспоминает о том, как гроссмейстер  Эйве, срок президентства которого в ФИДЕ подходил к концу, искал себе преемника. Выходя от него, она встретила Кереса,  подумала: «лучшей кандидатуры не найти» и обратилась к нему с вопросом: «Пауль Петрович, скажите мне откровенно: вы можете самостоятельно решать некоторые вопросы без влияния на вас советской шахматной федерации? Если да, то немедленно предложу вашу кандидатуру на пост Президента ФИДЕ. Проблем никаких не будет и доктор Эйве поддержит... Паулю было очень приятно такое услышать. Он засмеялся, потом задумался, вдруг покраснел и сказал с тоской: - Милунка, я могу самостоятельно только книжки
900писать» (подразумевались шахматные книги-ПР). О подобном варианте думал и Виктор Корчной. Он называет свою заметку о Кересе  «Он мог бы стать Президентом ФИДЕ» (Хеу398). Думается, что вряд ли. Советская шахматная федерация не допустила бы этого. Она и Эйве, а затем и Олафсона, за независимость их позиции, постаралась сменить. Кандидатура Кереса вряд ли оказалась для нее приемлемой.

    В связи с вопросом: почему Керес не стал чемпионом мира? – возникает другой, о том, кто им стал – Ботвинние. Мы не будем подробно на нем останавливаться, но несколько слов  скажем. Один из разделов книги Хеуэра называется «Ботвинник и Керес: великое противостояние». В нем идет речь и о том, что Ботвинник и Керес довольно длительное время были те двое, из которых нужно было выбрать одного. Хеуер упоминает мемуары Ботвинника «К достижению цели» (1978), которые, по его словам, являются «необычным саморазоблачением». Ботвинник считает себя избранным, которому все позволено, и он «нередко срывает покров, когда другие предпочитают молчать». Ботвинник  хорошо понимает, кто является наиболее сильным среди шахматистов нового поколения, т.е. наиболее опасным. «Для Ботвинника это значило, что именно с ним придется бороться всеми дозволенными средствами. Ботвинник нередко действовал отнюдь не в белых перчатках, но при том он был честный и открытый противник. Его отношение к Кересу не имело личной неприязни. Керес был для него главным препятствием к достижению главной цели» (Хеу323).

    Когда я  перечитывал мемуары Ботвинника, у меня, как и при первом их чтении, возникло какое-то неприятное впечатление. В них много интересного. Становится понятным, что Ботвинник своим талантом, упорным трудом,  настойчивостью при достижении цели во многом заслужил право стать чемпионом мира. Но ощущается в мемуарах и другое, объясняющее, почему его не любили многие выдающиеся шахматисты. Не только из возможной зависти. Мемуары проникнуты самолюбованием, ощущением своей избранности и поэтому вседозволенности, и в деталях личного поведения (до нелепой мелочности), и в способах решения важных задач. Завоевание звания чемпиона мира – главная из них, и я далеко не уверен, что Ботвинник никогда не переходил  границы средств дозволенных, как считает Хейер. Тем более, что эта граница между дозволенным и недозволенным слишком зыбка, особенно в советское время и для советского человека,  для такого, на которого делает ставку высокое начальство. Ботвинник был  чрезвычайно сильным шахматистом, талантливым, умеющим работать, много сделавший для развития шахмат, один из основателей советской шахматной школы, завоевавшей восхищение во всем мире. О его достоинствах, заслугах, теоретических разработках, блестящих партиях можно говорить бесконечно долго, и все сказанное будет верно. Но верно и то, что к шахматной короне его привела не только шахматная игра. Если к Кересу начальство не благоволило, то  Ботвинника оно сделало своим избранником, всячески ему  содействовало и помогло стать чемпионом. Ботвинник умело пользовался сложившейся ситуацией, иногда сам проявляя инициативу, создавая благоприятное для себя положение вещей. Трудно сказать, в какой степени был этичным тот или иной его поступок, но принятых в советское время норм он прямо не нарушал. Если Керес всей своей сутью, обликом, действиями не укладывался в систему, то Ботвинник вполне соответствовал ей. Не знаю, в какой степени его следует за это осуждать? В какой-то мере ответ можно получить при вдумчивом
901чтении его книги «К достижению цели» (см. отдельное ее издание или сборник статей  «Аналитические и критические работы. Статьи. Воспоминания». М.,1987). Может быть, у читателя несколько прояснится вопрос о соотношении у  Ботвинника цели и средств.

      Мы же будем говорить о книге в связи с судьбой Кереса. В начале  ее Ботвинник говорит, что задачей книги является стремление информировать о том, что происходило в шахматной жизни. Первоначальные названия («Только правда», «Пишу правду») свидетельствовали о заявке автора, далеко не во всем выполненной.   Сразу появляется слово враги: они обвиняют Ботвинника в том, что он сводит с ними счеты, он сведение счетов отрицает, хотя наличие врагов признает: «Да, враги у меня были; слава богу, есть недруги и сейчас, но сводить счеты – не в моих правилах». Шахматная федерация, по словам Ботвинника, дала отрицательный отзыв на книгу. Но «Прослышал о воспоминаниях (совершенно случайно! - ПР) секретарь ЦК ВЛКСМ Б.Н.Пастухов<...>Месяца через два звонит <...> – Ночью прочел залпом, все в порядке. Будем публиковать» (Бот346).  И книга была напечатана, несмотря на противодействие шахматной федерации, по решению бюро ЦК ВЛКСМ, т.е. по повелению свыше. Первая обстоятельная рецензия на книгу – статья В. Васильева «Парадокс о Ботвиннике». Ботвинник упоминает о ней и добавляет: «Но лучше было бы, если бы она не появлялась» (347). В сборнике «Аналитические и критические работы» Ботвинник отвечает Васильеву. Из ответа видно, что  Васильев расхваливает Ботвинника, который даже отмечает «неумеренность похвал в мой адрес как шахматиста». Но Ботвинник решительно не согласен с  частью рецензии, где речь идет о книге «К достижению цели»: «Основная идея рецензии состоит в том, что в книге отражена жизненная борьба, лицо Ботвинника, что автор субъективно честен, но объективно не вполне прав... По мнению Васильева, в этом виноват характер Ботвинника – жесткий, резкий, недоверчивый, нетерпимый, ничего и никому не прощающий, угловатый, педантичный, пристрастный, колкий, лишенный гибкости; Ботвинник не меняет решений, не всегда избирает за жизненной доской сильные продолжения... Вот из-за этого книга кое-кого обидела! Словом, в книге отражен сам Ботвиник, но в остальном... В этом и состоит парадокс, открытый Васильевым. Рецензент и выступил как адвокат ''обиженных''!» Ботвинник решительно не согласен с Васильевым. Он утверждает, что никакого парадокса нет: он выдуман Васильевым. Что  же есть? «Мне пришлось в жизни бороться, но не из-за своего характера, хотя без него я и не смог бы бороться. Почему же так  сложилась жизнь? В жизни мне повезло. Как правило, мои личные интересы совпадают с интересами общественными – в этом, вероятно, и заключается подлинное счастье. И я не был одинок – в борьбе за общественные интересы у меня была поддержка. Но не всем, с кем я общался, так же повезло, как и мне. У некоторых личные интересы расходились с общественными, и эти люди мешали мне действовать. Тогда и возникали конфликты. Все очень просто». Ботвинник останавливается на истории, которую приводит Васильев в доказательство своего мнения: в 1952 году четыре  участника сборной СССР потребовали исключения Ботвинника из сборной; «в действительности эти гроссмейстеры свои личные интересы поставили выше общественных. Неужели это не очевидно?» (85). Очень удобная позиция: все, что соответствует твоим интересам – это интересы общественные, все, что не соответствует – противоречит общественным. И в борьбе за  частно-общественные,
902т.е. свои, интересы не зазорно опираться на поддержку высоких инстанций, включать в сферу своих интересов Булганина, Молотова, Жданова, даже Сталина (404, 415-17, 419 и др.).   В несколько затушеванном виде это и на самом деле – жизненная позиция Ботвинника, в справедливость которой он, вероятно, искренне верил. Ботвинник вообще «имел обыкновение обращаться по разного рода вопросам» в ЦК КПСС. Он рассказывал, «как его вызвали в ЦК на собеседование и благодарили за усилия, направленные на борьбу за мир во всем мире» (Кор353). «На всякий случай иду в ЦК партии», – говаривал Ботвинник (419). В. Хенкин рассказывает о  стипендии, получаемой  чемпионом мира: все ведущие шахматисты получали такие стипендии (да и вообще все ведущие спортсмены: считалось, что профессионалов-спортсменов в СССР не существует, но...были стиипендиаты); величина стипендий зависела от успехов. Чемпион и экс-чемпионы получали  побольше; простые гроссмейстеры – поменьше; на стипендию мог рассчитывать только тот, кто не получал никакой заработной паты от государства, целиком посвятил себя спорту; это постановление касалось всех, кроме Ботвинника; специальным постановлением Совета министров СССР ему разрешалось получать и государственную стипендию и заработную плату по месту работы. В 71 г, когда Ботвиннику исполнилось 60 лет, он написал заявление в Госкомспорт об отказе от стипендии, так как перестал играть в соревнованиях, перешел на пенсию. Даже напечатал это заявление. Вполне корректно. Но примерно через год, отвечая на вопрос Хенкина, сказал ему, что стипендию ему продолжают высылать (судя по всему, он не протестовал против этого- ПР) «Знаете, кем подписано распоряжение о ней?», – спрашивал Ботвинник у Хенкина.  Тот не знал.  «Иосифом Виссарионовичем Сталиным. Оно висит у меня на стене над моим письменным столом в рамке», –  чеканным голосом произнес Ботвинник...(Кор354). Это произошло где-то в первой половине 70- х гг., уже после ХХ съезда КПСС, доклада Хрущева о культе личности, событий в Венгрии, Чехословакии. Ботвинник продолжал сохранять верность памяти Сталина. В последовательности ему нельзя отказать. В своей книге он пишет: «В девять лет я стал читать газеты и стал убежденным  коммунистом» (Бот360).  Не без выгоды для себя. Таким и остался.

    С удовольствием рассказывал Ботвинник о заведующем  отдела кадров здравоохранения   (он ведал тогда физкультурой) Б.Д. Петрове. Петров посоветовал ему: «Действуйте по Маяковскому... И рассказал, что однажды Маяковскому в бухгалтерии Госиздата отказали в выплате гонорара. Пришел он через несколько дней  с палкой: ''Платите?'' – ''Нет''. Тогда выбил палкой окно (дело было зимой) и, уходя, посоветовал: ''Вычтите из гонорара''. Пришел с палкой еще через несколько дней. ''Пожалуйста, Владимир Владимирович, получите...''  Посмеялись мы, и совет Петрова я принял на вооружение»  (419-20). Шутка. Но знаменательная. И действительно взятая «на вооружение». Когда на одном турнире ему попытались вручить вместо объявленного в деньгах приза старинные настольные часы, он решительно отказался и сказал главному судье, вспомнив рассказ Петрова о Маяковском: «Если будете вручать – при всех откажусь». Ботвиннику вообще нравились люди, умеющие, как и он, защищать свои интересы. Так с одобрением он говорит о Толуше, об его шутовстве: «Это была шутовская форма, за которой скрывался талантливый и неглупый человек» (421). Напомню, что Толуша, по словам Корчного, навязали тренером Кересу и что был он сотрудником ГБ. 

903Примерно в то же время, что и рецензия Васильева на книгу Ботвинника, появилась статья в газете британских коммунистов «Морнинг Стар», где советского гроссмейстера представляли как «лояльного коммуниста сталинского периода», но воспоминания хвалили. Ботвинник посылает рецензию Пастухову и получает указание: «Готовьте второе издание» (347). Умелая работа!

   В краткой заметке о Кересе Ботвинник его хвалит, говорит о том, что «он был блестящим шахматистом <...> И человеческие его качества заслуживают уважения». Но указываются и «критические моменты: Паулю не хватало стойкости характера. Когда он испытывал давление большой силы, он просто-напросто играл ниже своих возможностей; видимо у него был и шахматный недостаток – Керес любил открытые начала.  Он их чувствовал очень тонко. Современные же закрытые дебюты он, конечно, знал, но недолюбливал. Этим пользовались его партнеры. Иногда наше соперничество принимало излишне резкие формы, как это было в 1948 и 1959 годах. Увы, из песни слова не выкинешь! О наших неприятных стычках по молчаливому согласию мы в наших беседах никогда не вспоминали и впоследствии подружились» (35). О содержании стычек – ни слова. Но затронув вопрос о том, почему Керес не стал чемпионом мира, Ботвинник пишет: «Конечно, Паулю не повезло в его шахматной карьере. В другое время, вероятно, он стал бы чемпионом мира. А в 40 – 50-х годах нашего  столетия с его поразительными результатами он мог завоевать первенство мира лишь потеснив с шахматного Олимпа автора этих строк. Справедливости ради добавим, что примерно в таком же положении оказались и Бронштейн, и Смыслов, и Таль» (35). Дескать, никто меня победить не мог; я – самый сильный. Без ложной скромности. 

    Автора книги о Кересе, В. Хеуйере, на которую я ссылаюсь, можно заподозрить в национальном пристрастии (оба эстонцы). Но свидетельства других советских шахматистов, Спасского, Корчного, Авербаха и прежде всего воспоминания самого Ботвинника свидетельствуют о том, что чемпионом мира последний стал (а Керес не стал) не без вмешательства инстанций совсем не шахматных, а меры при этом использовались далеко не самые нравственные. Можно добавить, что так  происходило не только в данном случае, а заслуги Ботвинника и на самом деле были весьма велики.

  Следующая ситуация непокорного властям шахматиста, на которой мы остановимся, связана с именами Б. Спасского и Роберта Фишера. Первый, став чемпионом мира в 69 году, должен был в 72 году играть матч с претендентом, американцем Робертом Фишером. К 15-ти годам тот демонстрировал феноменальные успехи. Он стал самым молодым гроссмейстером за всю историю шахмат. 8-кратный чемпион США, обладатель приза «Оскар», он вступал в борьбу с сильнейшими шахматистами мира и  побеждал с поразительными результатами. В матчах с претендентами на звание чемпиона мира М.Таймановым и Б.Ларсеном он победил с разгромным счетом.  Затем он в 71-м году в финальном матче претендентов победил экс-чемпиона мира Т.Петросяна (6,5 – 2.5). В Советском Союзе начальство забеспокоилось.  Такого никогда не было после присвоения звания чемпиона мира Ботвиннику. Претенденты и  чемпионы играли друг с другом, выигрывали или проигрывали, но все они были советскими. Угрозы потерять звание чемпиона не возникало. А здесь, после победы Фишера над Петросяном и выходом на матч со Спасским, она возникла – вполне реальная. Имя Фишера было у всех на устах, в том числе в Советском Союзе («этот шифер»,– говорили о нем  далеко не
904интеллигентные люди). Власти  стали принимать меры, чтобы прекратить даже предположения о возможности его победы. Так, Отдел  агитации  и  пропаганды ЦК КПСС  направляет  6  марта 72 г.  справку  в   ЦК КПСС  о подготовке матча между  Б. Спасским и Р. Фишером.  В справке идет речь о том, что Комитет по физической. культуре и спорту (Павлов)  информировал  отдел, что  в  некоторых органах печати появляются статьи, пессимистично оценивающие положение в шахматном  спорте  нашей  страны,  создающие  нездоровую  психологическую обстановку перед матчем Спасский - Фишер. Как пример, приводится статья гроссмейстера В.Смыслова  «Час пик на шахматной доске», опубликованная в газете «Труд». Начинается специальное расследование, в ходе которого выяснилось,  что Смыслов  был  не  виноват,  а пессимистические оценки  внесены  при редакционной правке без согласования с автором. Редколлегия получила замечание. На сотрудника, готовившего к печати статью Смыслова, наложили взыскание. Как показал дальнейший ход событий, сотрудник  оказался прав.  Пока же о пессимистических настроениях  было доложено в ЦК, который среагировал и редакторы всех центральных газет получили предписание «улучшить спортивную информацию в печати», т.е. не допускать подобных публикаций  (Бох200).

    А матч все приближался. Газеты, после нахлобучки ЦК, пестрели сообщениями: Фишер делает то... , Фишер поступает так ... (и делает не то, и поступает не так), а наш Спасский играет в теннис... Спасский играет в теннис (т.е. спокоен, уверен в победе, занимается спортом, готовясь к матчу). А власти как раз спокойны не были и  пытались сорвать матч . Фишер давал для этого основания, выдвигал какие-то новые требования. Спасский же, вызывая недовольство властей, хотел играть. И матч начался. Сразу же возникли  новые причины для отказа от матча. Фишер проиграл первую партию и не явился на вторую. При таком счете (2-0) Спасский имел возможность демонстративно уехать, сохранив звание чемпиона, но он предпочел продолжать матч и проиграл его (12,5 : 8, 5).

   Совсем недавно, в конце января 06 г., ведущий радио «Свобода» Карэн Агамиров  взял интервью у Спасского, возвращающегося из Эстонии, с международного шахматного форума, посвященного памяти Кереса.  В Таллинне Спасский говорил, видимо, примерно то же. Он объяснял поражение в матче с Фишером тем, что, по его мнению, Фишер был в то время в шахматном плане сильнее; пик же игры самого Спасского относился к 65 –70 году; важным являлся и психологический фактор: в 71 году его «нервная система рухнула», во второй половине матча он имел пять выигранных позиций и ни одной из них не сумел выиграть. О Фишере Спасский отзывался с большим уважением, говорил, что с ним играть всегда было интересно. Ведущий напомнил слушателям, что в 92 г. Спасский согласился играть матч с Фишером в Югославии, вступился за американского гроссмейстера, когда тому грозила тюрьма за нарушение запрета правительства США поездок в Югославию, готов был сесть с ним в одну камеру. «Закон есть закон, но случай Фишера – особый случай», -  считает Спасский. Кстати, за полученный гонорар   он купил восемь квартир для своих родных и друзей. Не очень-то корыстный поступок.

    Следует обратить внимание на то, что говорит Спасский о причинах психологических,  о том, что еще до начала матча рухнула его нервная система. Он не разъясняет своих слов,  обстоятельств психологического срыва  не затрагивает. Но полагает, что, если бы скандалов с Батуринским  было бы на два-три меньше, он набрал бы больше очков. Батуринский – злой гений многих шахматистов
     905международного класса, глава советских делегаций, высокопоставленный сотрудник ГБ. О нем подробно пишет в своих книгах гроссмейстер Виктор Корчной. Видимо, разногласия Спасского с начальством начались еще перед матчем, в связи с отказом сорвать  его (возможно, были и другие причины, но названная мною  явно среди них присутствовала). Тогда то и рухнула нервная система. Почти наверняка вызвало  недовольство властей и желание Спасского продолжить матч после первых двух туров. Можно представить, какие скандалы устраивал Батуринский после такого решения, а затем при каждом проигрыше Спасского.

  Отношения между Спасским и начальством к 70-м годам складывались вообще не лучшим образом. В предшествующий период будущий чемпион мира был еще относительно благонамеренным. Где-то в 60-е годы, забыв о венгерских событиях 56 г.,   он с пафосом говорил о том, что Венгрию с Россией всегда связывали тесные узы вечной дружбы. Вероятно, искренне. К 70-м Спасский, как и Корчной, прошел хорошую школу. От его наивности, видимо, мало что осталось. Он держался независимо, смел свое суждение иметь, об его поступках рассказывали легендарные истории,  анекдоты. В интервью Агомиров напоминает о них: Спасского перед каким-то международным соревнованием на партийной комиссии (решение ее было необходимым для выдачи визы)  спросили: кто первый секретарь московского обкома партии?; он ответил вопросом на вопрос, приведя комиссию в смущение: а кто шахматный чемпион Москвы? В другой раз спросили: какие вопросы обсуждались на ХХУ съезде коммунистической партии? Ответ: те же, что и на ХХ1У. – Молодец, хорошо знаешь материал, - сказал будто бы председатель комиссии. Еще легенда: спросили, как Спасский повышает идейно политический уровень, а  он попросил объяснить: что значит идейно-политический уровень. Еще одна легенда, о более серьезных предметах: Спасского попросили рассказать, что происходит в Италии (тогда много писали об итальянской мафии), а он стал рассказывать о Голландии;  ему сказали, что он, видимо, не понял вопроса, Спасский возразил: в Италии я не был, а в Голландии был и привык делиться лишь собственными впечатлениями. – Вы что, газет не читаете? – воскликнул кто-то из членов комиссии. – Я журналист по профессии. Как мне не знать цену нашим   газетам? К сожалению, чаще всего они врут. - А «Правда'»? – уже в полном негодовании. – «Правда» тем более, - отвечал Спасский.   Отказался он подписать заявление, требующее освобождения Анджелы Девис и т.п. Ныне Девис никто не помнит (темнокожая, коммунистка, обвиняемая в убийстве белого, судьи, ее в конечном итоге оправдали), а в то время ее освобождения требовали все советские люди. Но самое крамольное,  видимо,  его заявление о том, почему Керес не стал чемпионом мира (о нем мы писали выше).

Вероятно, многие приведенные истории – легенды. Спасский сам говорит об этом в интервью Агомирову, хотя не опровергает рассказанного там, а кое-что добавляет.

Важно, что такие легенды связывались именно со Спасским. О Ботвиннике или Толуше  подобного не слагалось. По словам Корчного, Спасскому, чемпиону мира,    всё прощалось, но, когда он проиграл Фишеру, у него возникли серьезные трудности. «Особенно трудным стал для него 1975 год, когда сама его жизнь была в опасности: КГБ старался порвать его связь с француженкой, удержать Спасского от женитьбы, не выпустить из Советского Союза» (Кор117). Существенно и другое: при выдаче виз (а именно об этом идет речь в большинстве легенд о Спасском) было на самом деле много до крайности нелепого, доходящего до анекдота (я уже писал, что 
906уезжающих на постоянное жительство в Израиль обсуждали на партийных собраниях, от них требовали общественных характеристик и пр.).

     О причинах своего отъезда из СССР Спасский говорит в интервью так: он был хорошо обеспечен, свободен, но, когда вы живете в богатом доме и вдруг почувствуете, что в нем нечем дышать, вы даже   голым можете выйти из этого дома и больше туда никогда не вернуться. Когда в 76 г. он оказался во Франции, «я почувствовал неизъяснимое счастье»: с деньгами было не легко, но можно ехать на любой турнир,  общаться с людьми, не согласовывать каждый шаг с начальством. Деньги в тот момент особой роли не играли». Ныне Спасский – монархист. Он верит в восстановление в России монархии. Царь, по его мнению, не будет, возможно иметь административной власти, но нужен как знамя, имеет огромное цементирующее значение для народа; у Путина, по мнению Спасского, власть крайне велика, но нет никакой духовной власти. Ни за него, ни против Спасский ничего сказать не может. Сам он не порвал связей с Россией, бывает в ней, ведет журнал «Шахматная неделя». Надеется на провинцию, но считает, что разрыв между Москвой и страной очень велик и что он все более увеличивается.

        Существенное место в рассказе о борьбе ведущих шахматистов не только за шахматной  доской занимает история  гроссмейстера Виктора Корчного. Начальство его всегда недолюбливало. Прямой, независимый, резкий, непочтительный и непокорный, не желающий льстить важным персонам, пресмыкаться перед ними, жить по предписанным ими правилам, он, естественно, не нравился властям. Вначале никакого политического оттенка в этом не было. Но он мыслил, и не всегда официально, что было уже инакомыслием,  хотя долгое время сам Корчной диссидентом себя не считал. Уже в 60-е – в начале 70-х гг. у  него накапливается не только шахматный, но и политический опыт. Об уроках последнего он повествует в своих книгах «В далеком Багио», «Анти-шахматы», «Шахматы без пощады». Последняя книга (М., 2006) как бы суммирует нападки властей на Корчного, связанные с его шахматной биографией. Знакомясь с его повествованием, может создаться впечатление, что гроссмейстер несколько  сгущает ситуацию, дает иногда субъективную характеристику тому или другому шахматному деятелю, изображая все в слишком темных красках. При этом правдивость общей направленности  его книг не вызывает сомнений. В книге «Шахматы без пощады» приводится большое количество подлинных документов из его досье, которые Корчному предложили купить. И эти документы придают особую ценность книге, исключая возможность субъективного искажения истины. Здесь ничего ни убавить, ни прибавить нельзя. Ясно: так было на самом деле.      Известный писатель В. Войнович в предисловии к книге пишет: «Эту книгу я читал как боевик или напряженный политический детектив, в котором есть не только текст самого автора, но и всякие документы, которые теперь стали отчасти доступны читателю» (6).

  Итак, начальство не слишком любило Корчного. Многие из действий советских властей в связи с проведением шахматных соревнований гроссмейстеру не нравились, и он нередко не скрывал своего недовольства. Нарушал иногда требования начальства (например, на Кюрасао осмелился посетить казино) (73). Об его проступках, неблаговидном поведении сообщалось особыми лицами, часто сотрудниками ГБ, входящими в состав каждой команды, отправляемой за границу. Сообщения  хранились в личном деле, и получать визы становилось все труднее. Да  и национальность Корчного  вызывала подозрение (на половину еврей ). Тем не
907менее начальство относилось к нему  более или менее терпимо: он успешно выступал на международных турнирах, прославляя советскую шахматную школу.

    Дело осложнилось к середине 70-х гг., когда Корчной стал серьезным претендентом на мировую шахматную корону. А у властей был свой претендент. Чемпионом мира в это время  являлся американец, Фишер. Требовалось его победить  во что бы то ни стало. В финальный матч претендентов вышли два советских гроссмейстера, Виктор Корчной и Анатолий Карпов. Перед властями, на самом высшем уровне, возник вопрос: на кого делать ставку. Нейтральным, согласно советским нравам, начальство оставаться не могло. Выбор  заранее предрешен. С точки зрения шахматных критериев в пользу Карпова было  немаловажное преимущество: он родился на двадцать лет позже  Корчного. Но и у Корчного в шахматном плане имелось много сильных сторон. Однако, вопрос решался  не на шахматном, а на политическом уровне. Поведение Корчного не нравилось властям. Карпов был свой, а Корчной – не свой. Первый и  книги любит те, что нужно («Как закалялась сталь»), и ведет себя безукоризненно, по-советски. Из его  биографии  легко было создать стереотип,  доступный сознаний масс: наш, чисто русский, советский, благонадежный, патриот. Понятно, кому отдавать предпочтение, создавать режим наибольшего благоприятствования. А в советских условиях противник фаворита становился врагом, ему объявлялась война, в которой все средства хороши. Война мощи всей огромной государственной системы с отдельным человеком.

 Начинаются шахматные поединки Корчного с Карповым. Уже в первом матче, когда оба они выступают как претенденты, создаются условия для победы Карпова. Матч назначается в Москве, хотя Корчной не хотел этого: «Обманным путем работник Спорткомитета Батуринский добился, чтобы матч был назначен в Москве – в уже подписанный мной документ он просто включил еще один пункт» (123). Корчной просил начинать игру в 16. 30, Карпов потребовал – в 17; конечно, удовлетворили его просьбу. Здесь, вероятно, важным были не 30 минут разницы , а психологический фактор: удовлетворяются просьбы лишь одного, другой абсолютно бесправен. Так оно и было: «Используя свое привилегированное положение, Карпов настоял на всех пунктах, которые считал нужными для себя» (там же). Власти изолировали Корчного, создали обстановку, которая настолько напугала ведущих шахматистов, что ни один из них не решился стать его тренером: «Со мной, моей женой, моими людьми боялись даже здороваться». Того, кто не боялся (Смыслова) «с почетом выслали из Москвы на международный турнир» (124). «течение матча, его спортивное, шахматное, психологическое содержание никогда не были освещены в советской печати <...> советские власти избрали фаворитом А. Карпова. Лучшие силы громадной шахматной державы были мобилизованы ради того, чтобы помочь ему выиграть этот матч – обеспечить должную тренировку, аналитическую работу перед матчем  и в продолжении всего соревнования» (126). В итоге  Карпов с трудом выиграл матч у Корчного, с минимальным отрывом в одно очко (12,5: 11,5).  

Успех Карпова встречен с ликованием. «Торжественная церемония закрытия матча. Речи, полные обожания, Карпова называют гением. Вручают призы<...>Центральные газеты на все лады расхваливали Карпова<...> Пора было наказывать меня. Этого момента ждали многие, ждали давно – наказать за свободомыслие, за различные нарушения правил советского гражданина, да и вообще – за попытку обыграть любимца советского народа <...> Карпов выступал в
908прессе, рассказывал о своей уверенности в победе на протяжении всего матча, о своем заметном игровом превосходстве от начала до конца. Имя его противника старались не упоминать» (130). Никто из советских журналистов у Корчного ничего не спрашивал. Лишь один югославский корреспондент попросил ответить на несколько вопросов. Корчной рассказал ему «о некрасивом поведении Карпова во время матча, о том, что Карпов здоровался со мной сидя, что давал указания главному судье О'Келли, как тот должен поступать. Главное, я сказал, что противники, которых Карпов обыграл – Полугаевский, Спасский, Корчной – не уступают ему по таланту. Зато я похвалил его волевые качества. Далее я поддержал Фишера в его требовании не засчитывать ничьи в матчах на первенство мира. Особо я подчеркнул умение Карпова использовать все сопутствующие факторы себе на пользу» (131). Корчной напоминает, что через девять лет то же самое высказал о Карпове Ботвинник, в более резкой форме. Но это будет значительно позже, да и выступление Ботвинника власти резко осудили (об этом  далее -ПР). Интервью с Корчным  напечатано 2 декабря 74 г. в югославской газете «Политика». Оно вызвало негодование советских властей. На Корчного  обрушились все. От него потребовали письменных объяснений. Дано указание об его травле. Застрельщиком выступал Петросян (у него были давние счеты с Корчным). 12 декабря 74 г. в газете  «Советский спорт» напечатана заметка «По поводу одного интервью Корчного», в которой тот резко осуждался, обвинялся в том, что написал неправду «о победителе матча, нашем соотечественнике, надежде советских шахмат Анатолии Карпове». Петросян довольно подробно цитировал заметку югославской газеты, чтобы читатели почувствовали крамолу выступления Корчного. И добавлял от себя: «Этот отзыв звучит резким диссонансом во всей мировой печати, которая высоко оценивает шахматное дарование Карпова. В нем сквозит уязвленное самолюбие побежденного, нежелание признать свое поражение» (132). Вероятно, Петросян не только сводил счеты со своим недругом. В его заметке ощущается желание отмежеваться от тех, кого похвалил Корчной, от строк о самом себе («Я считаю, что Петросян, которого я победил в полуфинале, по пониманию шахмат стоит выше Карпова») (там же).

  За Петросяном последовало выступление шахматной федерации СССР. Затем стали публиковать письма трудящихся. В «Советском спорте»,  под шапкой «Неспортивно, гроссмейстер». Начиналась подборка редакционным вступлением: «В редакцию идет поток писем, и не в одном из них нет ни слова в защиту В. Корчного». Затем давались выдержки, осуждающие Корчного. Среди них и капитан днепровского пароходства, и безвестный Коган из Москвы, и студентка КГМИ?? из Куйбышева, и доцент пединститута из Омска, выражающий негодование 180 студентов (133). Всё, что бывало много раз, при требованиях простых трудящихся расправится с врагами народа, с Ахматовой или Зощенко, с Тарковским или Шостаковичем. Та же терминология, тот же стиль. Заканчивалась подборка редакционным подведением итогов: «Чего же просят, вернее, чего же требуют читатели? Публичных извинений Корчного перед всеми любителями шахмат. Так считают несколько сотен читателей, приславших в эти дни письма в редакцию». И подпись: В.Панов, редактор отдела писем. Пришлось Корчному писать короткое письмо - извинение, напечатанное в «Советском спорте». Начальство не признало его достаточным. «За его публикацию главный редактор газеты получил выговор» (там же)

909Газетной проработкой дело не ограничилось. Заместитель Председателя Комитета физкультуры и спорта В.Ивонин сообщил Корчному, что за «неправильное поведение» он уволен на год из сборной команды СССР с понижением стипендии, с запрещением один год участвовать в международных турнирах за границей. При  этом Ивонин добавил: «Если вы дальше будете себя так вести, мы можем с вами расстаться – я не боюсь  этого слова»(134). Ленинградское  начальство  добавило к московским карам лишение Корчного права публиковать шахматные статьи, выступать с шахматными комментариями по телевиденью. На время ему запретили выступать с сеансами и лекциями. Квартира его прослушивалась, иностранная почта не  доходила. Перестали поступать югославский и английский шахматные журналы. Упорно распространялись слухи, что он подал заявление на выезд в Израиль. Через несколько месяцев ему разрешили сеансы и лекции, но  стали на них присылать контролеров из горкома партии, объяснявших ему, что у него не то и не так, как следует. Стали вызывать на воспитательные беседы в партком

  Уже в ноябре 74 г., на закрытии матча с Карповым, Корчной решил: «Я уезжаю». Далее становилось все яснее, что в СССР у него не осталось никаких перспектив. Вероятно, он понимал, что никогда ему не дадут победить Карпова в честном поединке. А такое намерение у него, вероятно, было. Будущее показало, что для такого намерения у него имелись основания. Но как оказаться за границей?

  В начале 75 г. шла подготовка Карпова к матчу с Фишером. Советских гроссмейстеров начальство заставляло писать характеристики на Фишера, с анализом его игры. Корчной отказался это сделать. Но из него все же выдавили какие-то  строчки. А между тем необходимость в подготовке отпала. Фишер опять выдвигал перед началом матча какие-то требования. Частично их удовлетворили, частично нет. Что удовлетворили, что нет, какие условия были выдвинуты Карповым, советской стороной мне не известно. Во всяком случае   Фишер  отказался играть матч.  3 апреля 75 г. решением ФИДЕ его  лишили звания чемпиона мира. Чемпионом, без какой-либо игры на завершающей стадии, как и Ботвинник, стал Карпов. 

    Поведение Фишера, по мнению многих, –  результат определенной психической неуравновешенности, особой нервной недостаточности, известной врачам:  страх перед началом партий, перед зрителями. Такой страх Фишер испытывал в начале матча со Спасским. Но последний хотел играть, шел на уступки, и страх удалось преодолеть, несмотря на желание властей сорвать матч. В матче же с Карповым желания претендента и властей, видимо, совпадали. Матча не хотели и он не состоялся.    Может быть, в состоянии Фишера произошли изменения к худшему и на этот раз договорится с ним не было возможности. Но весьма вероятно, что Карпов и поддерживающие его властные структуры к договоренности особо не стремились. Если же, при отказе Фишера, матч играли бы еще раз два претендента, Карпов и Корчной, еще не эмигрант, на территории СССР, выиграть  его Корчной не имел ни малейшей возможности.  Так что чемпионом в сложившейся ситуации в любом варианте становился Карпов. Судьба благоприятствовала ему. Может быть, как и Ботвинник, он в нужных случаях чуть-чуть ее подправлял.

     А Корчной в это время готовился к побегу. Перебрав разные  возможности, он понял, что единственный путь – стать невозвращенцем. Помог ему, как это ни парадоксально, Карпов, отнюдь не из гуманных соображений. В заграничные турниры Корчного посылать перестали, как и Спасского. А Карпов сообразил, что в
910таком случае умаляется значение его победы над ними: они дескать не серьезные противники, и в СССР их ругательски ругают, и в серьезных международных турнирах они выступать не способны. И он посодействовал поездке Корчного на турнир в Голландии, в котором Корчной разделил первое-второе место. Во время турнира он дал интервью агентству «Франс Пресс», где говорил о преследованиях Спасского, об антисемитизме в Советском Союзе, о советском решении бойкотировать шахматную олимпиаду в Хайфе. В тот же день интервью было передано на Советский Союз. Друзья, прослушав его, сказали, «что если теперь  я вернусь в СССР, то мне будет закрыт выезд надолго, а может быть навсегда» (141). Вопрос о невозвращении был решен Корчным ранее, но он собирался вернуться в СССР и уехать из него   через несколько месяцев. Интервью изменило ситуацию, и Корчной попросил у голландского правительства политического убежища.   Спасский действовал другим путем – развелся со своей советской женой, женился на француженке, из семьи русских эмигрантов,   внучке деникинского генерала, сотруднице французского посольства в Москве. Он посетил самые высокие сферы советского руководства, «получил разрешение покинуть СССР и обосноваться в Париже» (167). Обоих гроссмейстеров, одних из самых сильных, выдавили из СССР.

  Скрыть бегство Корчного оказалось невозможным. Сперва выступил ТАСС, в передаче для Запада. Затем опубликовала сообщение и заявление советская шахматная федерация. В них говорилось об отказе Корчного вернуться в СССР, о благоприятных условиях, которые ему создавали, о болезненном самолюбии, непомерном тщеславии, апломбе Корчного, о многократной критике этих его качеств, о том, что «каждый раз Корчной каялся и обещал сделать необходимые выводы», но продолжал вести себя по-прежнему, о поведении его на матчах претендентов в 74 г., когда он «хвастливо объявил себя единственным шахматистом, способным бороться за мировое первенство». Корчной обвинялся и в грубости, в устройстве скандалов, в нарушении международных правил, обязывающих шахматиста вести себя «в соответствии с высокими принципами спорта,  джентельменства» (149). Позднее, при нарушении предварительных договоренностей на матче в Багио, Батуринский цинично заявлял: «а мы не джентльмены''; уж чем угодно, а джентльменством в Советском Союзе не пахло, а здесь и его извлекли для обвинения Корчного. Особенно в заявлении подчеркивались  бестактность и грубость Корчного в связи с поведением после матча с Карповым: «желчными и безответственными были его интервью после проигрыша матча, в которых он неуважительно отзывался о победителе и всячески принижал его игру и результат соревнования в целом». В общем в сообщении о заседании федерации на Корчного выливалось целое ведро помоев, он обвинялся во всех возможных грехах, а в итоге говорилось о решении дисквалифицировать его, лишить всех званий и самое важное – поставить «перед Международной шахматной федерацией вопрос об исключении его из предстоящего соревнования претендентов на звание чемпиона мира» (т.е. наказать и убрать самого опасного соперника Карпова). Здесь же приводилось заявление советской федерации шахмат с требованием перенести из Израиля в другую страну проведение   олимпиады командного чемпионата мира и конгресс ФИДЕ, а также отказ участвовать  в этих мероприятиях, если советские требования не будут выполнены. Требование обосновывалось тем, что «правящие круги Израиля проводят политику агрессии в отношении соседних арабских государств и продолжают расправы с населением 
911оккупированных арабских территорий» (150) Целая серия ультиматумов, которые не были приняты.

    Напечатано и направленное в «Советский спорт» письмо 31 гроссмейстера. Вернее, они его подписали. Сочинили письмо, как утверждает Корчной, Батуринский и Авербах. В письме выражалось чувство возмущения и презрения к Корчному, полное одобрение решения шахматной федерации СССР. Аналогичное письмо опубликовал и Карпов, но отдельное, не захотел смешиваться с остальными. Письмо гроссмейстеров не подписали четыре шахматиста: Ботвинник – он вообще не подписывал коллективных писем, Спасский – он уже перебрался во Францию и его поступок ничем ему не грозил, Бронштейн и Гулько – у которых были после этого неприятности в оформлении виз.

     В связи с тем, что Корчной попросил политического убежища в Голландии и Шахматный союз этой страны «взялся представлять его интересы в соревнованиях на первенство мира», Спорткомитет СССР предлагал наказать Голландию,  оказывающую «поддержку шахматистам, эмигрировавших из СССР и других социалистических стран»,   действия которой имеют «недружественный характер по отношению к СССР»: «сократить направление советских шахматистов в Голландию<...>и ограничить приглашение голландских шахматистов в СССР». Кроме Корчного называются имена других шахматистов-эмигрантов: Г.Сосонко, А. Кушнир, Л.Ковалека – чешского шахматиста. Здесь же называется  президент ФИДЕ М.Эйве, виновный в проведении матча с Сосонко  «в явно пропагандистских целях.».  Вообще Эйве всё более не устраивает Комитет по физической культуре и спорту, который направляет в ЦК КПСС информацию о необходимости его отставки: «в последние годы М.Эйве систематически и довольно последовательно игнорирует многие предложения социалистических стран и осуществляет мероприятия, свидетельствующие о его проамериканской и просионистской ориентации, не стесняясь подчас принимать решения, ущемляющие законные интересы советских шахматистов. Особенно это проявилось в период подготовки матчей на звание чемпиона мира между американским гроссмейстером Р. Фишером и советскими шахматистами Спасским и А.Карповым. В 1974 –1975 гг., несмотря на возражения шахматных федераций СССР, социалистических стран, а также ряда арабских стран, М. Эйве принял решение провести шахматные олимпиады в Израиле. Ошибочность этого решения в настоящее время очевидна всем (в Израиль собираются приехать только 30-35 делегаций, в то время как на предыдущих олимпиадах были шахматисты более 70 стран из 93, состоящих в ФИДЕ), однако М. Эйве упорно продолжает заявлять, что и в этом случае он не отменит олимпиады в Израиле. Свидетельством односторонней ориентации М. Эйве является и его нежелание объективно разобраться в ситуации, сложившейся в связи с изменой Родине гроссмейстера Корчного. С первых же дней, как Корчной остался в Нидерландах, М. Эйве систематически выступает в защиту его прав на участие в матчах претендентов на звание чемпиона мира по шахматам в 1977 году, хотя в конфиденциальной беседе уже обращалось внимание М. Эйве, что ФИДЕ в соответствие с Уставом не должна вмешиваться во внутренние дела национальных федераций. Неспособность М. Эйве управлять ФИДЕ проявляется и при решении многих других вопросов. Видно, сказывается и его преклонный возраст (75 лет). В связи с этим Спорткомитет СССР  полагает целесообразным совместно с другими социалистическими странами начать закрытые переговоры о подборе кандидатуры
912на пост президента ФИДЕ (может быть, от Югославии) с тем, чтобы в конце 1976 г. – начале 1977 г. публично выступить с требованием отставки М. Эйве. В соответствии с Уставом ФИДЕ, официальные перевыборы президента должны состояться в    1978 году» (149 - 54). Все приведенные документы свидетельствуют о наглом, грубом вмешательстве советской шахматной федерации в деятельность ФИДЕ, об уверенности шахматного руководства СССР в  праве и возможности диктовать свой волю. Придерживаясь принципа  школы Молотова -  Вышинского в переговорах с иностранцами: «Поскольку мы, то есть Советский Союз, сильнее всех на свете, мы не принимаем никаких условий – мы навязываем их!» (82). Навязывать свои условия не всегда удавалось. Корчного не смогли устранить от борьбы за шахматную корону.

    В  1978 г. Эйве перестал быть Президентом ФИДЕ, но на его место избран не ставленник СССР, а представитель Исландии - Ф.Олафсон. Он оказался человеком объективным, нейтральным, выступал с требованием разрешить жене и сыну Корчного выезд из СССР. Но продержался на посту Президента он недолго, всего один срок. А с 82 г. Президентом стал Ф. Кампоманес (Филиппины), который продержался Президентом три срока, 14 лет, пока его не сменил на этом выгодном для него посту русский кандидат Илюмжинов. Будучи креатурой советского руководства, избранный при активной поддержке его, Кампоманес послушно выполнял все пожелания советской шахматной федерации, получая за свои услуги довольно крупные материальные поощрения. Отнюдь не бедняк, Кампоманес, впервые в истории ФИДЕ, назначил себе ежегодное жалование в 150 000 швейцарских франков. «Но и этого ему было мало. В конце 2003-го года суд в Маниле установил, что во время проводившейся  там Всемирной шахматной Олимпиады – 1992 Кампоманес прикарманил из отпущенных правительством страны на проведение  соревнования денег сумму, равную 180 тысячам евро, и присудил Кампоманеса к тюремному заключению на 1 год и 10 месяцев» (213).  Кампоманес уже во время первого матча Карпова с Корчным безоговорочно стал на сторону первого, активно участвуя во всех кознях против Корчного. Карпоманес – называли его. Об его зловещей роли Корчной подробно пишет в своих книгах.

   И Корчной, и Карпов согласились на проведение матча на Филиппинах, но Корчной не знал, что в 75 в Маниле, столице Филиппин, появилось со