655 

                         ГЛАВА ПЯТАЯ. ВТОРАЯ МИРОВАЯ. Часть вторая

Главлит во время войны. Русская идея. Литература в первые годы войны. Сталинград. Усиление цензурных преследований. Щербаков и Мехлис. Писатели в эвакуации. Фильм братьев Васильевых «Оборона Царицына». Управление пропаганды и агитации ЦК..., рост его влияния. Усиление репрессий после победы под Сталинградом. Создание нового гимна Советского Союза. Сталинские премии. Антиеврейские тенденции в области кино. Обвинение Московской консерватории в недооценке русской музыки. Осуждение журналов «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Звезда». Записка «О контроле за выходящей литературой». Установление цензуры в освобожденных от фашизма странах (Польше, Венгрии, Румынии, Болгарии, ГДР). Письмо Тарасенкова Жданову. Осуждение произведений Кетлинской, Асеева, Сельвинского, Чуковского, Зощенко («Перед восходом солнца»), Довженко («Украина в огне»), Эйзенштейна («Иван Грозный»). Некоторые итоги.

      Естественно, война  поставила по - новому вопрос о цензуре, о сохранении военной тайны. Об этом постоянно говорилось и до 22 июня.  2 июня 1941 г. начальник Главлита Н.Г. Садчиков  направил (секретно)  в ЦК ВКП(б), в отдел агитации и пропаганды, проект  Положения о Главном цензоре, в «целях усиления военной цензуры в СССР». Предлагалось ввести должность Главного цензора, который одновременно будет начальником Главлита. Главный цензор, его заместители, старшие цензоры союзных и автономных республик, краев и областей должны считаться на действительной военной службе (Бох 85). В  проекте отразилось  и стремление  усилить ответственность цензуры, укрепить ее положение, повысить статус, увеличить штаты, и  намерение автора подчеркнуть свое значение в новой обстановке, и желание оградить цензоров от призыва в армию.  В разных источниках указывается, что 80 процентов работников цензуры ушло на фронт.  Часто они и там работали цензорами. Согласно же проекту, они, и  никуда не уходя, считались бы на военной службе.

    К проекту приложена  Записка Главлита. В ней шла речь о необходимости усиления  почтово-телеграфной цензуры, о том, что ее осуществляют все воюющие страны. Как пример, Садчиков приводил англичан, пославших в 1940-м г. на Бермудские острова 700 цензоров, контролирующих всю поступающую в Англию из других стран корреспонденцию; на лондонском почтамте работает 1500 цензоров; в Германии письма не могут быть отправлены без указания адреса отправителя, который должен лично явиться и предъявить паспорт; марки должен наклеивать там не сам отправитель, а почтовый чиновник; всё это делается в целях борьбы с разведкой противника, с передачей врагу секретных сведений. Отсюда делался вывод о необходимости усиления военной цензуры и в СССР, о важность проверки
656писем и телеграмм, которых огромное количество: в среднем ежедневно поступает 6709 тыс. писем, 375600 телеграмм; из них за границу 33 тыс. писем и 1500 телеграмм; из-за границы 31 тыс. писем и 1000 телеграмм. Для проверки всего этого, по словам Садчикова, необходимо резко увеличить количество цензоров,  на 41351 единицу, что не реально; поэтому следует осуществить выборочную проверку,   контролировать только заграничные письма и телеграммы, идущие в СССР и из СССР; на что потребуется только 652 дополнительныe единицы. До начала войны оставалось еще 20 дней, а вопрос о военной цензуре уже поставлен. И в таком аспекте, как будто война уже идет.       

     Она и на самом деле вскоре началась, и значение военной цензуры коренным образом возросло. Повысился статус и начальника Главлита. Он стал именоваться «Уполномоченным СНК (Совета Народных Комиссаров) по охране военных тайн и начальником Главлита». Летом 1942 г. Садчиков в приказе подводит итоги успехам работы Главлита, прямо по отделам, с  указанием имен  (Очерки36-7). Ряд докладов и распоряжений: о порядке издания религиозной литературы, о контрреволюционных опечатках в газетах (Ленингад, Сталингад,  гавнокомандующий, со своими жопами и пр. См «Зеркало» Тарковского). Садчиков сообщает о вооруженных нападениях на работников Главлита в Эстонии, о порядке публикации материалов о партизанском движении. о контроле за публичными лекциями и др. (Бох 502- 504).

  26 мая 42 г. приказ Уполномоченного... о работе с кадрами цензоров в условиях военного времени. В нем идет речь о случаях отставания от предъявляемых цензуре требований,  о разглашения военных и государственных тайн, о политико-идеологических ошибках. Причиной называются недостатки в воспитании на местах состава цензоров. Садчиков приказывает: ликвидировать недостатки, создать резерв способных людей, проводить систематические семинары, давать инструктаж и пр. (Бох 332). О выполнении этих требований Садчиков докладывает 28 июля 43 г.  в отдел печати ЦК ВКП(б), А.С. Щербакову. Секретно (Бох333).

          Попадал впросак и сам Садчиков. В апреле 43 г. выходит в свет его брошюра «Цензура в дни Отечественной войны», по материалам его докладов на четырех совещаниях цензоров Москвы в сентябре-декабре 42 г. Она не была по недосмотру своевременно послана в ЦК... и ее выпуск  приостановили, признав брошюру  «крайне вредной». Персональное дело Садчикова рассматривалось позднее в Комиссии Партийного Контроля при ЦК ВКП(б). Главный цензор страны получил нагоняй, сам попал под цензуру.  Пришлось оправдываться. 28 июля 43 г. Садчиков отправляет письмо в ЦК ВКП(б на имя А.С. Щербакова. Секретно.  Тон письма смиренный и просительный. Видно, что Садчиков выпускал и другие брошюры такого рода («Строго хранить тайны социалистического государства», «О некоторых вопросах цензуры во время войны»), изданные в 42 г. Их он посылал в ЦК и они  получили положительную оценку. Начальник Главлита пишет о том, что в цензуру пришло много новых работников, которым необходимы инструкции. Этим он объясняет появление своих брошюр, но признает, что в  последней, запрещенной, есть отдельные недостатки: не  следовало бы приводить выдержки из выступлений фашистских главарей, упоминать, даже в секретной брошюре, номера и местоположение секретных заводов (Бох 333-5, 622). Знаменательно, что в этом случае, как и в последующем и в прошлых, Садчиков спокойно произносит слова «цензура», «цензор». Эти слова он выносит  даже в название своих брошюр.

657Были случаи, хотя и редкие, когда партийные органы сдерживали «рьяность» цензуры. Как правило, для этого  требовался какой-то толчок извне. Так, после того как академик Е.С.Варга направил письмо Сталину и Щербакову, в котором он описывал «все круги ада» Главлита для любой научной работы, по указанию Щербакова, секретаря ЦК,  Управление пропаганды и агитации провело летом 44 г. проверку Главлита. Результаты ее отражены в письме начальника Управления... Г.Александрова Щербакову от 29 июля 44 г. Секретно.

     Александров сообщал о заслугах цензуры. После введения нового порядка предварительного просмотра версток и рукописей  Главлитом, «цензура предупредила появление в печати некоторых книг и статей, содержащих грубые ошибки». Но Александров говорит и о перегибах, которые иногда допускает Садчиков, работники его аппарата. В качестве примера приводится оценка цензурой  статьи академика С.И. Вавилова (брата Н.И. Вавилова) «Ленин и современная физика». По оценке   Садчикова, она содержит грубые «ошибки идеалистического и махического характера». По мнению же Александрова, хотя у Вавилова «имелись некоторые неудачные формулировки», но статья его правильна и относить ее «к идеологически вредным не было никаких оснований». Не исключено, что в придирках Садчикова косвенно отразилась судьба Н.И. Вавилова, репрессированного и погибшего в 43 г.

  Так же неправильно, по мнению Александрова, оценена Главлитом, как «политически вредная, опошляющая героику нашего народа», статья С.Богуславского «Великая Отечественная война  в русском народном творчестве»: в ней, действительно, с похвалой приводятся некоторые плохие стихи, но в целом в статье «много интересного материала об отражении в русском народном творчестве борьбы советского народа против фашистских захватчиков. Запрещать статью к печати не было оснований».

      Говорилось Александровым и о том, что Главлит иногда оценивает недостатки редакционного характера как политические ошибки и в то же время разрешает печатать материалы, содержащие политически вредные положения. Как пример, приводится статья, в которой «весьма скупо  характеризуются достижения отечественного производства и дается непомерно восторженная оценка успехов производства США и Англии».

         Критика работы Главлита  выдержана в относительно умеренных тонах, хотя и выдвигается обвинение в «серьезных перегибах».   Управление пропаганды предлагает провести совещание руководящих работников Главлита, обсудить ошибки цензуры, разъяснить ее задачи,  обязать Садчикова навести порядок, ввести ежедневное представление  Главлитом в Управление... сведений о запрещенных изданиях, с точным указанием мотивов запрещения (Бох 86-88, 606. курсив мой - ПР). Партийные инстанции все жестче берут под свой контроль не только литературу, но и проверяющую ее цензуру.

      Не обходилось и без курьезов. Так  17 августа 44 г. Управление пропаганды ЦК... направляет Маленкову Записку о «серьезных недостатках в работе Главлита». По поводу приказа по цензуре о произведениях А.И. Иванова, который во время оккупации  «сотрудничал с  немцами, изменил родине и перешел на сторону врага».  Главлит занес  в список запрещенной литературы произведения всех А.И. Ивановых, в том числе начальника Военно-Морской медицинской академии генерал-майора медицинской службы Алексея Ивановича Иванова, находившегося на фронте и к
658перешедшему на сторону врага Иванову никакого отношения не имеющему. Почти анекдот,  но в нем отразилась и лень цензора, и твердое убеждение в том, что лучше переусердствовать, чем недоусердствовать. Записка оценивает происшедший случай как свидетельство несерьезного отношения к делу. Предлагается предупредить начальника Главлита, что при повторении подобного он будет привлечен к партийной ответственности (Бох 89).

       Далее пойдет речь об отношении власти к художественной литературе и искусству. Прежде всего следует отметить, что в первый период войны  начальству было не до литературы. Приходилось решать проблемы,  неизмеримо более важные, жизни или смерти. Появление множества патриотических стихотворений – наиболее мобильных откликов на военные события (как  и в начале Крымской, первой мировой войн). Они в значительной части искренние. Их охотно печатают все газеты, и общие, и военные (даже «Правда»).  Стихотворения К.Симонова, Н.Асеева, С.Маршака, С.Михалкова, песни В.Лебедева-Кумача.  В «Правде» напечатано стихотворение  А. Ахматовой «Мы знаем, что ныне лежит на весах». Ахматова печатает патриотические стихотворения и в других газетах, журналах. В 43 г. в Ташкенте выходит её сборник «Избранное»  (Гром 329). О  противоречиях на время позабыли. Все охвачены одним порывом: выстоять, дать отпор врагу.  Печатается и проза, прежде всего  статьи, очерки: А.Толстой «Кровь народа», Б.Горбатов «О жизни и смерти», И.Эренбург «Выстоять!» Всеобщий подъем. Известными становятся  новые имена и произведения, которые позднее войдут в историю советской литературы.

     Конечно, встречаются и трагические судьбы. В первую очередь Цветаева.    Но не из-за преследования властей, а от безразличия к человеческим судьбам, непонимания масштаба её таланта, равнодушия. Вина лежит на Фадееве, Федине, Треневе, других,  стоящих во главе Союза Писателей. Недавно вернувшаяся в СССР, среди тяжелых испытаний войны, без всякой помощи, в захолустной Елабуге, она не выдержала, покончила жизнь самоубийством. Письмо-мольба о помощи к Н.Асееву, оставшееся без ответа.

    Но большинство писателей живут трудно, хотя не смертельно трудно (а некоторые и  совсем не трудно (стихотворение Е.Евтушенко «Мед»). Союз Писателей эвакуирует писателей в тыл, в основном в Среднюю Азию, в район Волги. Им пытаются создать условия для сносного существования. Писатели, большей частью эвакуированные, выполняют на новом месте поручения  властей, сами проявляют патриотическую инициативу, понемногу грызясь друг с другом. Так  17 декабря 41 г. первый секретарь ЦК ВКП(б) Узбекистана, Юсупов, сообщает секретарю ЦК ВКП(б) Андрееву (Совершенно секретно) о ряде московских писателей, приехавших в Узбекистан. Им созданы  все возможные  благоприятные бытовые условия. Многие хорошо работают, выступают в рабочей и красноармейской аудитории. Н.Погодин, вместе с узбекскими писателями, по заданию ЦК Узбекистана, пишет драму о мобилизации узбекских народных масс на борьбу с фашизмом. А.Толстой создал серьезную статью «Клянемся не осквернить святости нашей родины».  Но имеются и нездоровые настроения, попытки организовать выступления против руководства ССП. О приходе  к нему А.Толстого,  поставившего вопрос о полной реорганизации и обновлении руководства ССП.  Толстой говорил, что Фадеев и его помощники растерялись, потеряли связь с писательской массой, заняты в Чистополе своими личными делами. Толстой обвинял писателей в групповой возне. О том, что
659писатели, живущие во время войны в Узбекистане, подготавливают коллективное письмо в ЦК.  Он, Юсупов,  уговорил коллективное письмо не посылать. Толстой согласился, сказал, что сделает все возможное для улучшения работы писателей. Решили проинформировать Щербакова, просить его предложить Фадееву  существенно улучшить руководство. Для создания условий для более плодотворной работы поддержать ходатайство Тоlстого, Погодина, Вс. Иванова и других о перенесении в Ташкент издания одного из больших литературно - художественных журналов.

   Письмо Юсупова и по стилю, и по содержанию создает впечатление удивительной убогости. Да и писатели, о которых говорится в нем, выглядят крайне неприглядно.  В то время как шли наиболее тяжелые и кровопролитные бои, эвакуированные руководители Союза Писателей, многие из самых влиятельных  литераторов  занимались кляузами, взаимным подсиживанием, пьянками, устройством личных дел.  И их не «прорабатывали» за это, в отличие от  Зощенко. Их «грехи», с точки зрения властей, были вполне понятны и извинительны. Здесь речь не шла об идеологии. В первые годы войны громких цензурных скандалов, касающихся писателей, литературы, вообще было не много. Разве что по поводу поведения Фадеева, но  здесь речь шла не об его литературной деятельности.

      3 сентября 41 г. С.А.Лозовский  (зам. начальника Совинформбюро) докладывал секретарю ЦК ВКП(б) А.С. Щербакову о «совершенно недопустимом» отношении Фадеева к своим обязанностям. Секретно. Лозовский сообщал, что Фадеев во время его работы в Информбюро (заведующий Литературной группой) в первые дни войны исчезал периодически на несколько дней, совершенно не интересуясь порученным делом. Предлагалось освободить Фадеева от работы в Информбюро, а на его место назначить Евг. Петрова.

    Комиссия Партийного Контроля  разбирала сообщение Лозовского и установила, что Фадеев не исполнял заданий Информбюро; в течение 7 дней он пьянствовал, не выходил на работу, скрывал место пребывания; установлено, что попойка происходила на квартире артистки Булгаковой, причем это не единственный факт, когда Фадеев несколько дней подряд пьянствовал; такое происходило и в конце июля 41 года (т.е. буквально в первые дни войны; видимо, растерянность при внезапном начале военных действий, характерная для многих, привела Фадеева к такой реакции - ПР). В решении комиссии говорилось:  «Факты о попойках т. Фадеева широко известны в писательской среде».  Его поведение сочтено недостойным коммуниста. Предлагалось объявить ему выговор и предупредить, что если такие проступки будут повторяться и далее, комиссия поставит вопрос о более серьезном взыскании. 21 сентября вопрос о Фадееве рассматривался на Оргбюро ЦК, которое  постановило утвердить решение КПК.

           13 декабря 41 г.  Фадеев обратился к Сталину и другим секретарям ЦК с подробными оправданиями, сваливая вину на других. Он говорил о своих заслугах во время гражданской войны, о том, что совершал  ошибки и промахи, но всегда был активным борцом за дело Ленина - Сталина; если бы ему разрешили ехать на фронт корреспондентом или политработником, он принес бы немало пользы. 13 декабря 41 г. Л.З. Мехлис, нарком Госконтроля, зам. наркома обороны, сообщал секретарю ЦК  А.А.Андрееву , что от Фадеева получена телеграмма с просьбой о направлении его на фронт, «как будто ему кто-то мешает». По поводу просьбы Фадеева  возникает переписка. В итоге секретарь ЦК А.С. Щербаков пишет, что посылать Фадеева на
660фронт не целесообразно. Дано указание об использовании  его на работе в Союзе Писателей и на организации новой газеты «Литература и искусство». К нему проявили снисходительность. Всё же свой (см. «Литературный фронт».стр?)

      Власти пока не очень свирепствуют, но добровольные цензоры появляются сразу.  Речь идет иногда даже не о политике, а о безнравственности.   В августе 41 г. начальник отдела пропаганды политуправления Калининского фронта доносит по начальству (в агитпроп ЦК) о стихотворении К. Симонова «На час запомнив имена» («...Здесь память долгой не бывает, Мужчины говорят – Война... И наспех женщин обнимают»). Автор доноса  возмущен Симоновым. Он посылает в Агитпроп критическую статью, написанную, по его словам, авторами фронтовой газеты «Вперед на врага»,   возмущенными «цинизмом» Симонова, который  «оскорбил сотни и тысячи советских женщин и девушек». И далее круче: «Симонов бежал с поля боя, идеологически дезертировал, клевеща на советских мужчин и женщин». Между строк доноса звучит, что Симонова нужно проработать, заклеймить, сурово наказать (Гром 333). На самом деле, Симонов  лишь слегка прикоснулся к  часто встречавшейся во время войны теме, отраженной с гораздо большим натурализмом во фронтовом фольклоре: «Он пришел к ней прямо на дом. Ночь темным темна. Улыбнулись, сели рядом... Все равно война...». И сразу же удостоился доноса. Некоторые  увидели  неуважительное отношение к женщине-матери и  в чрезвычайно популярном в годы войны стихотворении Симонова «Жди меня». При  чем не только ретивые политработники, но и известные литераторы, поэты (И.Андронников, С.Кирсанов).  Агитпроп ЦК на донос о Симонове и    его цинизме  реагировать не стал. Лирика,  по указанию Щербакова, до поры не преследовалась. Да она и не выходила, в целом, из предусмотренных властями рамок. Сталину Симонов, в  основном,  нравился, хотя вождь с иронией отозвался об его предвоенном лирическом сборнике, посвященном Валентине Серовой: его надо бы издать в двух экземплярах.

    И все же относительная откровенность Симонова не нравилась многим. О любви считалось необходимым писать в самом высоком штиле, обязательно связывая ее с верностью, с ненавистью к врагу, боевыми подвигами («И врага ненавистного крепко бьет паренек за любимую девушку, за родной огонек» (провер. цитат)).  Фольклор протестовал против такой лакировки и слащавости. Иногда грубо, натуралистично. Так произошло и со стихотворением «На позицию девушка провожала бойца». Появился ряд его фольклорных вариантов: «Не успел за туманами скрыться наш паренек, как тотчас же у девушки появился дружок...».  В том же духе было выдержано стихотворение, которое любил цитировать Ю.М. Лотман («Летят по небу самолеты, бомбовозы, хотят засыпать нас землей..»), многие частушки («Если хочешь познакомиться, приди на бугорок, принеси буханку хлеба, еще каши котелок»).

      И уже в то время появляется  ложь, запретные темы, связанные не только с изображением любви: нельзя писать о массовом отступлении, о трагедии попавших в плен, об оккупированных областях. Это уже о прозе. Как и в стихах, много прямолинейно-плакатного. Немцы изображаются дураками и трусами; можно писать о трусости отдельных советских бойцов (именно отдельных),  но не политруков, о неумелом командовании, но не на высоком уровне. Довольно много «нельзя» и «можно». Нередко прямолинейно-низкопробные агитки: «Фашистская басня – чепуха на масле», «Солдаты у Гитлера вшивы, сводки у Геббельса лживы». Надо
661отметить, что и сводки советского информбюро выходили иногда под разухабистыми названиями: «Фашистская брехня о советских потерях» (а надо бы писать «советская брехня», так как реальные потери в сводках отрицались: «Незачем говорить о том,, что никаких ''кораблей советского флота'' гитлеровцы не потопили и советских пароходов не подожгли»). Следует сказать, что и немецкие «агитки» отличались той же дубовостью: «Бей жида политрука, морда просит кирпича». Или о противотанковых рвах, которые рыли в начале войны: «Дамочки, не ройте ямочки, наши танки разроют ваши ямки» (над стихами изображалась дамочка, у которой сзади текла каша из чечевицы). «И наши партийцы, и немецкие, – цитирует Бешанов, – ну совершенно одинаковы по узости кругозора и общей безграмотности. Только немцы упитаннее и воротнички чище» (122).

       Нельзя сказать, что в  начальный период войны в области литературы совсем не было репрессий, но они не характерны для  этого времени. Так 2 июня 42 г. Александров сообщает Щербакову о мерах, которые, по поручению того,  приняты в отношении газеты «Литерaтура и искусство» в связи с ее ошибками: дважды  собирались совещания редколлегии; уволен заведующий редакцией; прошло совещание ответственных редакторов центральных газет, где говорилось об ошибках газеты «Литература и искусство», проведены партийные собрания и пр. (а о самих ошибках, о том, какие они, не говорилось. см. комментар.!!. Откуда взято?) .

        В целом же первый период войны, при всей сложности и трагичности событий, принес интеллигенции облегчение. Несколько  смягчилась атмосфера террора конца 30-х гг. Внешний общий враг – фашизм привел к объединению. На первом месте оказалась борьба с внешним противником.  Внутренние проблемы отступают на задний план. В это время несколько сглаживаются противоречия между интеллигенцией и властью. У них общий враг. Надо было спасать страну. Единство задач и целей. Кроме того властям просто было не до интеллигенции. 

         Относительная  возможность рассказать правду о войне («Сталинградские очерки» В.Гроссмана, «Нашествие» Л.Леонова,  «Василий Теркин» А. Твардовского, «Февральский дневник» О.Берггольц и др.). Надежды интеллигенции на будущее, на то, что после войны всё   пойдет по-иному. О литературе власти не забывают, но речь не идет о карательных мерах. Писатели их и «не заслуживают». Так в 42 г. Сталин одобрил пьесу Корнейчука «Фронт»: о двух командующих, генералах; один –  старый, отсталый, ориентирующийся на опыт  Гражданской войны (типа  Тимошенко, Ворошилова, Буденного), другой –  новой, сталинской выучки (типа Жукова).  Верховный главнокомандующий  поддерживает его, совсем молодого, назначает командующим фронтом. Некоторым пьеса показалось слишком острой (критиковалось командование), но Сталин ее  хвалит. По его указанию, отрывки из пьесы печатаются в «Правде», на театральной сцене она имеет успех. По пьесе ставится фильм. Сталин относится  к нему положительно, хотя и делает ряд замечаний, не очень существенных. Согласно им фильм исправляется и 6 января 44 г. об этом докладывает Большаков (председатель Госкино) Щербакову, с просьбой дать «указания газетам о помещении рецензий на него», конечно положительных (Гром336).

         Братья Васильевы задумывают фильм в двух сериях «Оборона Царицына» (по повести А.Толстого «Хлеб» –  апологии Сталина). Первая серия выходит весной 42 г. и 11 апреля  получает Сталинскую премию 1-й степени. Вторую же серию запрещают: за «серьезные отступления и искажения исторической правды» в образах
662Сталина и Ворошилова, «фальшивую трактовку образа народа». В официальном кратком объяснении, почему запрещен фильм, по сути ничего конкретно не сказано. Вторая серия ничем не отличалась от первой: обе прославляли Сталина – величайшего стратега Гражданской войны; никаких конкретные обвинений режиссерам не предъявляли; они не испортили своей репутации; им сразу поручили постановку «Фронта». Авторы каталога запрещенных фильмов (Марголит и Шмырев) высказывают предположения, что могла не понравиться   тема борьбы со ставленниками Троцкого, а также отказ от изображения заслуг Ворошилова в прошлом. Громов считает первое мало вероятным, второе же весьма правдоподобным (Гром 338). Возможно, что на самом деле  всё обстояло совсем не так. Ведь хвалил Сталин пьесу «Фронт», как-то ориентированную на критику Ворошилова. Возможно и другое: не понравилось сопоставление Сталина и Ворошилова. Или еще что-нибудь. У Сталина всяко бывало.

          Уже с первых годов войны Управление пропаганды и агитации берет на себя все больше властных, организационных функций. Оно  руководит эвакуацией писателей, творческих работников, выделением пайков, устройством быта , но и выпуском книг, который контролирует. Писатели, в том числе далеко не официальные, привыкли прямо обращаться к властям по самым разным поводам. Например, 16 июля 43 г. Пастернак пишет Щербакову о трудном бытовом положении. Он  только что вернулся в Москву, квартира оказалась разгромлена, в Союзе Писателей и в  Литфонде к нему относятся недоброжелательно, за исключением Храпченко и Чагина. Щербаков помог. По его указанию Пастернак  принят 24 июля Александровым. 

        Пастернак пишет Щербакову и 5 мая 44 г. по поводу  стихотворения «Весна», которое не печатают из-за спора газет «Труд» и «Правда» о том, где его печатать (напечатано 17 мая в «Правде»). Поэт сообщает, что  усиленно работает, создает много статей и стихов «совсем по- новому»; «Все это старое я сбросил, я свободен. Меня переродила война и Шекспир»; он ничего не просит, но «пусть не затрудняют мне работы», «я не дармоед даже и до премии и без нее». На письме стоит резолюция Щербакова Александрову: «Выясните, что Пастернак хочет конкретно».

       24 июня 44 г.  Александров сообщает Щербакову, что по его (Щербакова) поручению Пастернак вызывался в Управление пропаганды. Он просит об издании книги его новых стихов и о заключении договора на том переводов Шекспира. Дано указание директору издательства «Советский писатель» о подготовке небольшого сборника новых произведений Пастернака и Гослитиздату об издании тома переводов Шекспира. Что же касается публикации его стихотворений в газетах, то ему было сообщено, что центральные издательства сами решают вопрос об этом (Курсив мой-ПР). Все же выполнили просьбу, хотя без особого удовольствия, вознаградили Пастернака за обращение к помощи властей, за желание «жить со всеми сообща и заодно с правопорядком».

        В начальный период войны, в первые военные 1.5 года, когда несколько свернуты восхваления Сталина и проводится сравнительно мягкая литературная политика, без истерии, разоблачительных кампаний, создается  и газета «Литература и искусство».  Редактирует её Фадеев. Тон газеты не агрессивный (Гром357). 22 января 43 г. доклад Щербакова, посвященный годовщине смерти Ленина. Он выдержан тоже  в довольно примирительном тоне:  похвалы работникам агрономической науки, учителям, писателям и деятелям искусства (несколько                    
      663странное сочетание, но похвалы). Однако вскоре дело меняется. Особенно после победы под Сталинградом (битва за Сталинград с 17.7.42 г. по 2.2.43 г.). Власти почувствовали себя прочно. Угроза поражения миновала. И сразу же вспомнили об идеологии, о литературе и искусстве. Уже 27 февраля 43 г. в передовой газеты «Литература и искусство»  «Выше уровень художественного мастерства» ощущаются новые ноты. Редакция пишет, что  в дни войны обязательства художника перед народом, его ответственность увеличиваются во много раз, а некоторые факты последнего времени свидетельствуют о снижении чувства ответственности за качество художественного труда. При этом дается ссылка на Сталина, как на высший критерий истины: товарищ Сталин неоднократно требовал высокого мастерства в работе.  Призыв: больше принципиальности, больше ответственности. И вновь ссылки на Сталина. Они снова становятся постоянными и обязательными. Между прочим, Агитпроп в 44 г. организует большую экспедицию для собирания северного фольклора (нашли самое необходимое и злободневное дело- ПР). Главный материал – о Сталине ( Гром 357). Как бы подтверждение слов: «О Сталине мудром, родном и любимом Прекрасные песни слагает народ».

  Итак, положение меняется с 43 г., особенно с конца его, с начала следующего, 44-го. Новая волна репрессий. Генералы от идеологии – генерал-полковник А.С.Щербаков и генерал-лейтенант  А.А.Жданов – начинают охоту за неблагонадежными писателями. К 43 г. интеллигенция, с точки зрения властей, несколько «подраспустилась». Надо опять взять ее в руки, поставить на место, «натянуть поводья». Один из главных «натягивающих» в 43 - 44 гг.  –   А.С.Щербаков. Это период можно условно назвать «щербаковской эпохой».  В  названные  годы Щербаков в ЦК... непосредственно ведал вопросами идеологии, печати.  Генерал полковник, с 42 г.  начальник Главного политического управления советской армии и флота, заместитель наркома обороны, с 41 г. кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК. Большинство цензурных гонений этого периода связаны  с его именем. Хотя и другие старались по мере сил. А за ними вырисовывалась главная зловещая фигура, Генсека, Сталина.

  Любопытна  история  создания нового гимна СССР, где Сталин выступает и инициатором, и цензором, и соавтором (Гром 438-40). Идея гимна шла в русле общих новшеств по созданию имперской символики. Ввели форменную одежду для железнодорожников и юристов. Дипломатам приказали во время парадных  приемов надевать черные костюмы с серебряными погонами, с золотым шитьем на бортах и обшлагах. В Москве  острили, что скоро и поэтов заставят носить мундиры, на погонах которых, в зависимости от присвоенного звания, будут красоваться одна, две или три лиры.

   Весной 42 г.   Сталин принял решение о новом гимне. Ранее гимном был французский «Интернационал». Теперь, по мнению Сталина,  потребовалось другое, более соответствующее обстоятельствам и изменившимся политическим амбициям, истинно русское, национальное. Речь должна идти о нерушимом союзе «республик свободных», но сплотила их на веки «великая Русь».

    Создана специальная правительственная комиссия, во главе с Ворошиловым (считалось, что он любит музыку и имеет приятный тенорок: следовательно знаток) . Объявили конкурс на новый текст и  мелодию для гимна. Посыпались сотни предложений, в том числе от самых известных в стране поэтов: Демьяна Бедного, Николая Тихонова, Михаила Исаковского, Михаила Светлова, Евгения
664Долматовского. В списке композиторов значились имена Сергея Прокофьева, Дмитрия Шостаковича, Арама Хачатуряна, Александра Александрова.

    Из всего присланного Сталин, внимательно следивший всё время за конкурсом, отобрал текст молодых поэтов – русского, Сергея Михалкова, и армянского, Габриэля Урекляна, печатавшегося под псевдонимом Эль-Регистан. Текст  отредактирован самим Сталиным, который еще в юности напечатал в  газетах Тифлиса несколько своих стихотворений (следовательно, тоже знаток поэзии; впрочем, Сталин был  знатоком в любой области). Он  собственноручно  правил текст гимна, делал замечания по каждой строке,  с отметками: единица, двойка, тройка. Высказал мнение, что текст получился слишком коротким, надо еще добавить один куплет с припевом.  Там должны выражаться: 1. мощь Красной армии; 2. мы бьем и будем бить фашистов. Авторы встречаются со Сталиным. Создано семь вариантов гимна. По легенде, Михалков выпросил экземпляр со сталинскими поправками и сине-красный карандаш, которым они сделаны; ходили слухи, якобы   Сталин спросил у каждого из создателей, чем его наградить: Александров попросил автомобиль, Регистан – дачу,  а  Михалков – карандаш, которым Сталин делал пометки; первые два получили просимое, Михалков тоже, с добавлением дачи, автомобиля и сталинского благоволения.

  Самое существенное из сталинских исправлений: вместо «Нам Ленин в грядущее путь озарил, Нас вырастил Сталин –  избранник народа» вождь поставил: «И Ленин великий нам путь озарил, Нас вырастил Сталин – на верность народу». Не так существенно, но, видимо, Сталину нравилось править текст,  чувствовать себя автором. Может быть, он считал, что в избрании народом не нуждается и не следует говорить об избрании в гимне.  Несколько двусмысленно звучали слова о Ленине: великий то ли он, то ли путь. Но любая поправка, сделанная Сталиным, воспринималась как нечто гениальное и значимое.

Выбор текста  был, вероятно, не случайным. Сталин знал Михалкова со средины 30-х гг. История с публикацией в «Известиях» стихотворения Михалкова «Светлане» («Ты не спишь, подушка смята» (по мифу оно напечатано в «Правде», в день рождения дочери Сталина). Михалков сочинил позднее целую историю: дескать у него была приятельница Светлана, он с ней  заключил пари, что его стихотворение напечатают в  «Известиях», а имена и даты рождения его приятельницы и дочери Сталина случайно совпали (см. книгу Е.В. Душечкиной «Светлана: культурная история имени».СПб., 2005?).  Уже в то время Михалков заслужил репутацию карьериста и пролазы («И чего не доставало, Он тотчас же доставал. Из московских доставалов Самый главный доставал). Не следует забывать, что Михалков быстро делал карьеру. Он был не только поэтом и баснописцем официального толка, иногда с  довольно подлыми баснями (например, «Крысы»  – сравнение уезжающих диссидентов с крысами, бегущими с корабля), но и одним из самых активных функционеров, руководящих литературой, главой Московского отделения ССП, затем всесоюзного. Его имя постоянно  всплывало там, где  речь шла о литературных травлях,  наказаниях, проработках, о цензурных репрессиях.  Большинство его «подвигов» относилось к более позднему времени,  но и в молодости Михалков был «парень не промах».  PS.  Позднее Е.В. Душечкина   несколько уточнила свою позицию, напечатав в интернетном сборнике "Габриэлиада. К 65- летию Г.Г. Суперфина"  статью "Предание не верит в случайности (Об адресате одной колыбельной)". Aвтор повторяет свои доводы, изложенные в книге, убедително
       665доказывает, что в мифе о стихотворении "Светлана" многое не соответствует действительности, что его сочинили недоброжелатели Михалкова, завидующие росту его влияния, желающие опорочить писателя, всегда верно служившего советской власти. Но и Михалков, его близкие,  опровергая своих обличителей, создают свой миф, далекий от реальных фактов. Как признает и сам Михалков, жизнь его, после публикации "Светланы", резко изменилась: его вызывали в ЦК КПСС, "ответственный товарищ" сказал ему, что его стихотворение понравилось Сталину. Михалков объясняет это случайным совпадением имен: "Мог ли я подумать". Но в такие случайности, превратившие малоизвестного, невлиятельного, второстепенного детского писателя в одного из самых главных лиц советской литературы, верится с трудом.. О чем и идет речь в названии и окончании статьи Душечкиной: "Но, как завершается один из рассказов об истории колыбельной "Светлана" "предание<...> не верит в случайности"  (20.07. 08).

     В январе 2007 г. в Тарту проходил международный симпозиум «Постсоциалистический анекдот». Исследователь С. Неклюдов (Москва) делал на нем доклад «Происхождение анекдота: ''Муха-цокотуха'' под судом советских вождей». Рассказ о том, как в анекдоте с течением времени меняются авторы «Мухи-цокотухи». Сперва это Чуковский – реальный автор, затем Чуковский и Михалков, в конце – один Михалков («А о Чуковском забыли»): «Здесь, очевидно, актуализуются <...> черты, устойчиво приписываемые в  писательской среде Михалкову, составляющие его фольклоризированный образ: Михалков  – плагиатор, придворный гимнотворец, переделывающий свои произведения в угоду меняющейся политической конъюнктуре; циничный карьерист, в первую очередь адресующий свои тексты власти и тем достигающий своих целей». Неклюдов говорит о том, что история создания гимна – «одна из центральных в михалковском ''анекдотическом эпосе'' <...> В предложении ''мухи-цокотухи'' поочередно Сталину, Хрущеву, Брежневу, Горбачеву, Ельцину и Путину <...> можно усмотреть фарсовую редакцию сюжета о неоднократной конъюнктурной переработке гимна».

      Выббрал Сталин и мелодию. Всем композиторам было предложно написать музыку на слова гимна. Заключительные прослушивания были организованы в Большом театре. Каждый гимн звучал сначала в исполнении хора Краснознаменного  ансамбля песни и пляски Красной Армии под управлением композитора и сталинского любимца, профессора Московской консерватории, народного артиста СССР, генерал-майора А.В.Александрова, затем оркестра Большого театра и в заключение хора вместе с оркестров. Кроме гимнов-претендентов для сравнения исполнялись «Интернационал», «Марсельеза», британский гимн и даже строго запрещенный российский гимн «Боже, царя храни!». Мероприятие получилось масштабное и помпезное. В нем участвовали и члены Политбюро.   Позднее Шостакович вспоминал, что думал в этот момент с тоской: «Хорошо бы мой гимн приняли. Была бы гарантия того, что не посадят». Один из ведущих певцов Большого театра позднее утверждал, что гимны Шостаковича, Прокофьева и Хачатуряна не произвели на комиссию благоприятного впечатления. С.Волков, автор книги об отношениях Сталина и Шостакоовича, считает другое. По его словам, Сталин сразу обратил внимание на  гимны Шостаковича и Хачатуряна (они даже написали один совместный гимн, специально по заказу вождя). На обсуждении Сталин выделил Шостаковича и Хачатуряна: он слышит в их гимнах что-то свое, оригинальное; у остальных получились большей частью традиционные
666марши. Но гимн, по мнению вождя, в первую очередь, должен сжато выражать политическую установку партии, легко запоминаться и быть удобным для исполнения; новый гимн должны понимать все – «от пионеров до пенсионеров». Поэтому Сталин выбрал музыку еще довоенного торжественного «Гимна партии большевиков» Александрова. После одного из прослушиваний с авансцены объявили: «Шостаковича и Александрова просят в ложу». Там Сталин сказал, обращаясь к Шостаковичу: «Ваша музыка очень хороша, но, что поделать, песня Александрова более подходит для гимна по своему торжественному звучанию». Затем он повернулся к своим соратникам (в ложе было человек десять-пятнадцать): «Я полагаю, что следует принять музыку Александрова, а Шостаковича...» (тут он сделал паузу; Шостакович позднее признавался, что готов был услышать: «а Шостаковича вывести во двор и расстрелять»). Но Сталин после паузы произнес: «а Шостаковича – поблагодарить» (Волк 49-58).

   Конечно, все приняли решение Сталина.  Музыка Александрова, бывшая уже в употреблении, использованная прежде, постановлением правительства была провозглашена государственным гимном, как и еще два раза в будущем.

           Происходит «обмывание гимна». Очень торжественно. К накрытому столу пригласили всех членов Политбюро. Великое событие «обмывали» до 5 утра. Михалков читал «Дядю Степу». По его словам, Сталин «смеялся до слез» . А 1-го января 44 г. новый гимн впервые исполнен  по радио, в оркестровке Рогаль-Левицкого. Громов подробно описывает происходящее. На пиру,   между прочим,  Сталин заявил, что он не любит дирижера Н.Голованова из-за его антисемитизма. Во время приема вождь трижды повторил эти слова, фиксируя на них внимание: «вредный и убежденный антисемит» (Гром343-48). Защищая Голованова, музыканты, видимо, владели какой-то информацией, заставляющей их сомневаться в искренности Сталина. Трудно объяснить мотивы сталинского высказывания. В всяком случае, оно не соответствовало реальности (не случайно  многими подчеркивалось, что новый гимн «истинно русский»). Слова Сталина об антисемитизме звучали  в данной ситуации парадоксально,  но  вообще он любил такие «пикантные штучки».

              На самом деле к этому времени правительственный антисемитизм начинает вырисовываться довольно четко.  На передний план всё яснее выдвигается русская идея. Игра с ней начинает звучать уже в докладе Сталина 6 ноября 41 г., первом его военном докладе. Сталин призывает к непримиримой борьбе с фашистскими захватчиками, говорит о неминуемости конечной победы над ними и, акцентируя на этом внимание, обращается к великой традиции  русской  нации. В дальнейшем именно русское  начинает все более выделяться, а понятия фашистского и немецкого  постепенно все более сливается, хотя неоднократно подчеркивается, что их нельзя отождествлять («Убей немца!»). Русское национальное начало все более подчеркивается, что сочетается с ростом антисемитизма.  В августе 42 г. Агитпроп (Александров) подал секретарям ЦК Маленкову, Щербакову, Андрееву докладную записку, вряд ли не санкционированную Сталиным. По мнению Агитпропа, в течение ряда лет во всех областях культуры извращается национальная политика партии. В итоге, «в управлениях Комитета по делам искусства и во главе учреждений русского искусства оказались нерусские люди (преимущественно евреи)», «во многих учреждениях русского искусства русские люди оказались в нацменьшинстве»  (Гром349). В  Записке приводился ряд примеров,
667подтверждающих основной тезис, высказанный в ней (положение в Большом театре, в Московской и Ленинградской консерваториях, в Московской филармонии, в музыкальной критике, в отделах искусства многих газет). О кино подобных записок вроде бы не было, но начальство тоже считало положение в нем неблагоприятным.  Все отчетливее ощущается заигрывание с «русской идеей». В конце 42 - начале 43 г. возникает проект  переименования «Мосфильма» в «Росфильм», и не только о формальном переименовании. Конкретные кадровые изменения по национальному признаку коснулись едва ли не всех киностудий страны (Гром350).

          Письмо режиссера М. Ромма ( художественного руководителя Кинокомитета) Сталину (год 43?) о разброде и упадке, в которых ныне находится кинематография. Автор связывает это с кадровой политикой Большакова. Все вопросы решаются помимо него (Ромма). В таком же положении находятся художественные руководители ряда киностудий: Эрмлер, Трауберг, Райзман. По словам Ромма, жалуется и Козинцев: за последние месяцы перемещено 15 - 20 крупных работников, что необъяснимо никакими политическими и деловыми соображениями; все снятые работники оказываются евреями, а заменяются они не-евреями.

      Сталин отмежевывается от происходящего, объясняя его антиеврейскими тенденциями в руководстве Комитета по делам  кинематографии, но, естественно, ничего не предпринимая. Ромм обращается к Большакову, тот по сути не скрывает антиеврейской направленности изменений. Тогда Ромм обращается в ЦК..., к Александрову. А у того уже находится письмо Ромма к Сталину, все исчерканное синим карандашом, с восклицательными и вопросительными знаками. В конце письма сталинская резолюция, одно слово: Разъяснить. И Ромму, видимо, разъяснили. Позднее он говорил, что не помнит, что. Вероятно, ему не хотелось возвращаться к этому эпизоду  (Гром 352). Люди, хорошо знавшие Александрова, утверждали, что тот  был не антисемитом, но типичным партийным функционером сталинской выучки, без колебаний выполняющим приказания начальства, тем более самого Сталина. Ромм об Александрове вспоминает без злости, называет «вежливым человеком». В  результате Александров обещал Ромму вернуть на Мосфильм некоторых гонимых режиссеров. Идею переименования «Мосфильма» в «Росфильм» спустили постепенно на тормозах. Несколько  смягчили в сфере кино антисемитские тенденции. Евреи – ведущие режиссеры продолжали ставить фильмы, получать за них ордена, Сталинские премии. Пока начальство слишком далеко заходить не хотело. Видимо, были и разные тенденции. Не всем хотелось в еврейском вопросе солидаризоваться с фашистами, с которыми шла война.  Но в руководство искусством выдвигали большей частью только русских. Кадровая политика проводилась прежняя, та, которая вызвала возмущение Ромма (Гром 352-53).

        В конце июля 43 г. видный военный журналист Д. Ортенберг освобожден от должности главного редактора «Красной звезды». Он вспоминал позднее разговор с Щербаковым за несколько месяцев до  увольнения: у вас в редакции слишком много евреев, надо провести сокращение. Ортенберга назначили начальником армейского политотдела одной из армий Юго-Западного фронта, т.е. на весьма значительную должность, но она была существенным понижением, хотя и не страшным (Гром353).

          В ноябре 43 г.  Александрову докладывают, что смещен директор Московской консерватории А.Гольденвейзер. Большаков  сообщает, что Эйзенштейну отказано в просьбе утвердить на   роль княжны Ефросинии Ф.Раневскую ( в фильме «Иван
668Грозный»). Позднее Большаков утвердил на эту роль С.Бирман, вероятно решив, что вторичный отказ будет слишком явным проявлением антисемитизма. Пока видимость  еще соблюдали, антисемитизм официально осуждался партией (вернее, соблюдалась видимость осуждения)  (Гром353-55).           

      Евреями дело не ограничивалось.  В марте 43 г. принято постановление о Сталинских премиях за 42 г.  Сталинград   –  триумфальное событие, поворот в войне. И присуждение премий связано с этим триумфом.  Что не мешало «завинчиванию гаек» . Возвращение к прежнему, к 30-м годам. 3 апреля 43 г. в газете «Литература и искусство» помещена редакционная статья «За великую литературу великого народа»: критика второстепенных писателей, но, видимо, и подготовка к более  масштабным обвинениям. Сообщение о творческом совещании в ССП, прошедшем, судя по изложению, в напряженной обстановке. Как ярый боец за партийную идеологию на нем активно выступает Н. Асеев. Он    осуждает многих писателей, которым не достает чувства ответственности перед народом (критикует «Василия Теркина» Твардовского, лирику и пьесу «Жди меня» Симонова). Но Асеева и  самого начинают «прорабатывать». Передовая 3 апреля в газете «Литература и искусство» – как бы введение в последующую литературную политику, но конкретных репрессий, партийных решений пока не последовало.

   10 апреля 43 г. редакционная статья в газете «Литература и искусство», с резкой критикой Московской консерватории за «недооценку русской музыки», преувеличение влияния на нее Запада (Гром359).  17 апреля в той же газете наносится удар по художественной критике: она осуждается за односторонность, пассивность, безыдейность. 24 апреля –   там же статья, громящая спектакль МХАТ «Последние дни» Булгакова (о смерти Пушкина).  Осуждение фильмов «Актриса», «Лермонтов» и др., не очень удачных, но  критикуемых не за это, а за «идеологические недостатки».

        В конце 43 - весной 44 гг. ряд  записок в ЦК  и решений о неудовлетворительной  постановке идеологической  работы в журналах «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Звезда»”, по сути дела обо всех главных «толстых журналах». Осуждаются многие произведения прозаиков и поэтов, печатающихся в этих журналах (о некоторых из  них мы будем говорить ниже) . Критика руководства Союза Писателей, Фадеева «Литературно-критические выступления тов. Фадеева на совещаниях писателей малосодержательны, абстрактны и нередко ошибочны» ( Очерки 141). Именно на Фадеева возлагается вина за сложившееся положение, отразившееся и в недостатках журналов. Резкая критика  партгруппы Президиума СП,  которой  «по сути  не существует».   С похвалою отмечаются некоторые произведения, заслуживающие одобрения, напечатанные в журналах:  : «Падение Парижа» Эренбурга, «Русские люди» Симонова, «Зоя» Алигер, «Нашествие» Леонова, «Радуга» В.Василевской, «Непокоренные» Горбатова и др. Но акцент делается на тех, кого необходимо осудить за несоответствие  идеологическим требованиям: стихи Сельвинского,  пьеса В. Катаева «Синий платочек», рассказ Лавренева «Старуха» и др.  Особенно резко порицаются Зощенко и Довженко.  

         Два постановления Секретариата ЦК... 2  и 3 декабря 43 г. «О контроле над литературно-художественными журналами» и «О повышении ответственности секретарей литературно-художественных журналов» – оба о том же самом, и оба о журналах. Опять и опять постановления.  Во всех критика существующего положения, призывы к улучшению его.  Все посвящены повышению идеологической
669требовательность,  усилению контроля. В них много общих фраз, угроз, призывов. Жданов, Щербаков, Маленков и иже с ними как бы соревнуются, кто окажется строже. Осуждаются даже самые верные («Люди Урала» Ф.Панферова). 

        Руководство Союза писателей пытается откликнуться.  Закрытое постановление Президиума ССП от 6 декабря, направленное  Фадеевым 22 декабря для сведения в ЦК на имя Жданова, Маленкова и Щербакова.  Стремление оправдаться, продемонстрировать, что отреагировали на критику, заверения, что не все плохо (называется имена, произведения). Но и признание крупных провалов и недостатков. А 6 февраля 44 г.  расширенный пленум ССП  освободил Фадеева и избрал нового председателя ССП – Н.С.Тихонова.  23 февраля 44 г.   Д.А.Поликарпов (зам. начальника УПА, председатель Радиокомитета, избранный на этом пленуме оргсекретарем ССП)  докладывал Маленкову и Щербакову о пленуме Правления ССП, состоявшемся 5-9 февраля. Секретно. Пленум утвердил председателя и секретарей Правления, обсудил доклад Тихонова «Советская литература в дни Отечественной войны». Предложения по организационному вопросу встречены доброжелательно. Обсуждение доклада прошло активно и деловито. В прениях выступило 54 писателя.   . К недостаткам работы Пленума Поликарпов относит то, что на нем недостаточно резко осудили  Зощенко, не дали должного отпора «клеветническим выпадам» Сельвинского, Асеева, Довженко, а Сейфулина даже  пыталась оправдать Зощенко,  ссылаясь на  существующую в нашей стране свободу слова, которая «будто бы дает писателю право на опубликование в советской печати пошлой галиматьи, вроде бредовой повести Зощенко».  В докладе Тихоновa, по утверждению Поликарпова, тоже имелись недостатки: докладчик «не заострил внимания участников <...> на политически вредных явлениях в литературе».  Поликарпов докладывал и об антиленинских ошибках и националистических извращений в киноповести Довженко «Украина в огне»,  осуждая попытки выгородить ее автора:  М.Рыльский, ответственный секретарь ССП Украины, хвалил Довженко, не останавливаясь на его ошибках, Н.Бажан не поправил Рыльского, в духе ошибок Довженко выступал и П. Панч. Видимо, Тихонов всё же старался, чтобы на пленуме  критика звучала сравнительно мягко.  Резкого осуждения «прорабатываемых» писателей не получилось, о чем намекал и Поликарпов в своем донесении. В конце пленума, не услышав ожидаемого  сурового осуждения, за дело взялся сам  Александров, присутствовавший на пленуме. Он говорил резко. Больше всего о Довженко и Зощенко,  назвав последнего  писателем, изображающим только развратников, жуликов и шарлатанов. Ни  один из 54 выступавших открыто не поддержал погромную речь Александрова, но ни один не осмелился осудить ее.

        31 марта 44 г.  проводится совещание работников  Управления пропаганды и агитации (УПА) у Щербакова. С докладом выступает Еголин. Он говорит о подготовке партийных решений по перестройке работы ряда журналов, каждого в отдельности, так как работают они  плохо. Планируемая перестройка должна улучшить партийное «руководство художественной литературой». 

       Привлекает к себе неблагосклонное внимание начальства и литературная критика. 4 апреля 44 г. Еголин и Иовчук сообщают Щербакову о статьях  Ю. Юзовского «Критический дневник», Е. Усиевич «Непокоренные» и Л.Озерова «Об украинской поэзии военных лет», в которых, по словам Еголина и Йовчука, «пропагандировались неправильные взгляды»(157). Упомянутые статьи, представленные в цензуру, предназначались для № 1-2 «Знамени». Автор одной из
670них,  Юзовский, провинился, в частности,  в том, что он пишет о лакировке жизни и  самоуспокоенности в литературе. За «очернительство» и другие «грехи» осуждается повесть Гроссмана «Народ бессмертен», пьеса Панферова «Жизнь».  Предлагается перечисленные статьи не печатать, а статью Озерова исправить.

      5 мая 44 г. Александров и Федосеев  подают Щербакову Записку- информацию «О контроле за выходящей литературой» – как бы итог их деятельности за 43 - отчасти 42 гг. За 43 г. исключено из планов центральных издательств 432 книги и брошюры («недоброкачественные и даже вредные книги», в том числе «вредная» книга М.Шагинян «Уральский город»: в ней «клеветнически изображался советский Урал»). При просмотре материала, идущего в печать, задержано в 42 г. 283 книги и брошюры и 163 плаката и лубка, в 43 г. -142 книги и брошюры и 215 плакатов и лубков. Сюда еще не вошло «значительное число статей», задержанных в журналах и газетах.

             Авторы Записки   просят отменить порядок предварительного  (курсив мой- ПР) просмотра в Управлении пропаганды всей политической, научной, художественной литературы, ограничиться лишь просмотром в издательствах и цензурой, а в Управление посылать лишь наиболее важные рукописи, которые проходят  через цензуру. Но при этом предлагается сохранить обязательный просмотр в Управлении тематических планов издательств. Так же поступать с журналами: сохранить предварительный просмотр в Управлении только 3-х из них: «Знамя», «Октябрь» и «Новый мир». Остальные  печатать без отсылки в Управление пропаганды, с разрешения цензуры. Всё же Управлению через цензуру следует получать и просматривать верстки 11 журналов; организовать их последующий просмотр  в Управлении. Не реже одного раза в месяц созывать директоров и главных редакторов издательств и редакторов журналов для обсуждения важнейших вопросов работы. Практиковать обзор вышедшей литературы в журналах «Большевик», «Пропагандист», «Партийное строительство» и «Спутник агитатора». Так как центральные издания почти прекратили публикацию литературно-критических и библиографических статей, провести совещание заведующих критико-библиографических отделов журналов и газет с докладами о выполнении решения ЦК... «О критике и библиографии». На первый взгляд может  показаться, что предлагается некоторое цензурное облегчение. На самом деле речь идет о другом, об уменьшении перегрузки центральных контролирующих органов и перекладывании цензуры на нижестоящие инстанции, при сохранении конечного контроля за собой.

ЦК... берет полностью под свой контроль назначение редакторов и формирование редколлегии журналов. 7 сентября 44 г. Александров и Еголин подают Жданову примерный состав редакционных коллегий ряда журналов (159).

   Картина цензурных репрессий в последние годы войны была бы неполной, если  не  учитывать установления строгой цензуры в «освобожденных» странах «народной демократии», в Венгрии, Румынии, Польше, Болгарии, ГДР. Сразу же после вступления советских войск.  При индивидуальных особенностях в каждой стране, везде наблюдается общий единый почерк. Приведем как пример введение цензуры в Польше. 3 ноября 44 г. (вскоре после подавления немцами в октябре 44 г. восстания в Варшаве, еще до  вступления в город советских войск) Главлит по  инструкции Булганина направляет в Люблин двух своих ответственных сотрудников  «для организации цензуры при Польском Национальном Комитете».  Еще идут недалеко
671бои, а сотрудники приступают к своей «ударной работе». В двухмесячный срок в Польше ликвидирована многопартийная пресса, произведены кадровые чистки, литература, искусство поставлены под жесткий партийный (гебешный) контроль. В 44 г. Временным правительством Польши подготовлен Декрет о прессе, не слишком мягкий, но и не слишком жесткий. Основные положения его: Ст.1. «Свобода печати и свобода слова в освобожденной Польше служат обществу и являются гарантией демократии». Ст.2. - определение, что такое пресса. Ст.3. С целью тщательного контроля прессы во время войны, а также в период возрождения страны, чтобы она (пресса) служила интересам государства, не разглашала военных тайн, не способствовала распространению дезинформации со стороны враждебных государству элементов,  создается Центральное Бюро Контроля Прессы. Ст. 4. Оно создается Министерством Безопасности при согласовании с Министерством Пропаганды и Информации. Подчиняется министру общественной безопасности и создается как в центральном аппарате, так и на местах, в воеводствах, уездах. Ст. 5. Желающие издавать газеты  должны обращаться за разрешением в Бюро..., начальник которого выдает разрешение по согласовании с  директором Департамента Информации и Прессы при Министерстве Пропаганды и Информации. На местах разрешения дают местные Бюро Контроля Печати. Ст.6. Желающие издавать периодические издания должны обращаться за разрешением в воеводские и уездные  Бюро. В заявлении  необходимо указать:( перечислен ряд сведений –  название, тираж, фамилия редактора и т.п.). Ст.7. Разрешается начать выпуск издания через 7 дней после подачи заявления, если не будет запрещения. Последнее выносится, если не будут выполнены требования предыдущего пункта, если имеются препятствия, указанные в ст. 8, а также если название издания не соответствует законам права и морали. Ст.8. Издателем и ответственным редактором может быть только польский гражданин, не моложе 21 года, не находящийся в заключении и не лишенный прав гражданства. Последняя статья комментировалась представителями Главлита: «На основании этого пункта советские граждане исключались бы»(113). Такое правило приехавших цензоров не устраивало. Не понравилось им и то, что польский проект не предусматривал контроля других средств информации: радио, лекций, кино и др.

           Не  столь уж  либеральный проект: довольно всеохватывающая цензура, при министерстве Безопасности и пр.  Но всё же он содержал относительно широкие  возможности  для изданий и круга людей, имеющих на это право. Прибывшим из СССР инструкторам он показался слишком мягким. Уже 19 декабря 44 г., секретно, приехавшие представители отправляют из Люблина начальнику советского Главлита  Садчикову Докладную записку №  1. О том, что они прибыли на место 16 декабря  и 16 - 17-го подготовили свои проекты Декретов о контроле прессы, кино и радио, а также Положения о Центральном бюро контроля  их. Сообщают и о том , что три месяца назад Декрет о цензуре подготовили и поляки, но он был составлен крайне неудовлетворительно, а некоторые его статьи направлены по существу против Советского Союза (как пример приводилась статья 8-я).

       Польский Комитет национального освобождения должен был рассмотреть и утвердить  польский проект 18 декабря,  но в этот день в 12 часов советских цензоров, по их просьбе, принял генерал т. Шатилов, представитель правительства СССР в Польше. Он  одобрил их проекты, сразу же позвонил в Польское правительство Беруту и попросил его (приказал)   польский проект о цензуре не
672утверждать. Шатилов  предложил приехавшим из СССР   цензорам разработать проекты и  других документов (о сохранении в печати военных тайн и пр.) и  рекомендовал по всем необходимым вопросам немедленно обращаться к нему. Цензоры обещали закончить работу к 1 февраля 45 г.(114).

   Далее следовал ряд  Докладных записок советских цензоров в Москву. В одной из них сообщалось о встрече с Борейшей, редактором правительственной газеты, который редактировал и польский проект о цензуре: «Если бы мы не приехали в Люблин, его проект декрета был бы утвержден»(115). Советские представители выражали недоверие к Борейше, подозревали его в проанглийских симпатиях. Они сообщали об этом генералу Шатилову. Тот  ответил, что  знает Борейшу и, если он будет и в дальнейшем совершать ошибки, «мы его заменим Воронежским Поляком», т.е. советским гражданином (115). Сострил. Оккупанты с местными властями не слишком церемонились. Совершалось явное, неприкрытое вмешательство в дела Польши, а польское правительство послушно   соглашалось с советскими проектами, без всяких изменений. Приехавшие представители принимают самое деятельное участие в конкретном подборе цензоров, в назначении Начальника Центрального Бюро. В случае нужды все время жалуются Шатилову. И тот приказывает. 

          В ряде Докладных записок советские  инструкторы с гордостью сообщают о своей миссии, о проделанной работе, о стремлении пресечь так называемую «демократию»: «Несмотря ни на какие трудности, цензуру организуем. По имеющимся сведениям, основной виновник, который настроен враждебно к цензуре – директор Департамента Прессы и Информации –освобожден от работы» , «не теряем ни одной минуты и надеемся, что в январе 1945 г. цензура в Польской Республике будет организована»; «Начало работы цензуры положено. Не ослабляя темпы, будем расширять и улучшать ее»; «Ваше задание при всех условиях будет выполнено полностью. Цензура в Польской Республике должна быть большевистской!»; «От слова “ДЕМОКРАТИЯ”  –  у некоторых работников получилось головокружение, а враги народа это слово используют для того, чтобы ослабить удары по врагу, заявляя, что “у нас демократическая республика, у власти много партий, поэтому цензура нам не обязтельна, т.к. она может вызвать политическое недовольство отдельных партий”» (119, 125).

    Одобрительные отзывы о руководителях польского Министерства Общественной Безопасности, которые заявляют: «цензура должна быть свирепой, сильной, иначе это будет не цензура», и действуют соответствующим образом. И мимолетная деталь: «Все цензоры получают звание, обмундирование и отличное питание».

        Как  о свидетельстве успеха пишут о том, что за 2.5 месяца совершено 120 цензурных вмешательств в печати, 58 на радио, запрещены две пьесы, два театральных обозрения, 6 фильмов, временно закрыта одна газета. Организована цензура также в Лодзи и Кракове.

          Цензура установлена. Всерьез и надолго. Её уже прямо называют Главлитом. Позднее, в 1977-78 гг. на Западе стали известны официальные тексты цензорских инструкций –  «Книга запретов и рекомендаций Главного управления контроля печати, публикаций и зрелищ».  Её вывез  и опубликовал в двух томах польский цензор Томаш Стжижевский  под названием «Черная книга цензуры ПНР». Из нее видно, что в 70-е гг. в Польше  ежегодно осуществлялось 10 тыс. цензурных вмешательств (запреты печатать, ставить на сцене, выпускать на экраны, требования 673изменить или рекомендовать ( то, что  надо) (Гел281). Польская цензура
673оказалась способной ученицей. Труд первых советских инструкторов не пропал даром.

                 Как заключение разговора о деятельности разного рода инстанций  в области цензуры журналов в годы войны приведу письмо Тарасенкова Жданову, от 2 февраля 45. Тарасенков с августа 44 г. назначен заместителем редактора журнала «Знамя» (редактор – Вс. Вишневский)  Прошло полгода с  его назначения. На него, по его словам, возложена вся повседневная работа; эти месяцы были настолько тяжелы для журнала во всех отношениях, что он считает партийным долгом рассказать о них; он не касается трудностей производственных, хотя они тоже очень велики; речь идет о трудностях цензурного порядка, которые превосходят намного все  остальные. Тарасенков говорит о «системе бесконечной перестраховки и перекрестного контроля», которая тормозит работу журнала: «Контролирует журнал по-прежнему бесчисленное количество инстанций»; во-первых – сверстанный номер посылается в 4 экземплярах в Главлит; читает его уполномоченный Главлита; читают и старшие начальники; но сами они разрешения печатать номер не дают, ждут, когда  выскажут свое мнение работники Управления пропаганды и агитации, Еголин, Орлова, которые тоже читают номер; параллельно номер читает ответственный секретарь ССП Поликарпов и, конечно, вносит свои замечания; помимо этого все материалы, затрагивающие военные вопросы, идут на визу в Военную цензуру, всё, имеющие отношение к зарубежной тематике – на визу в отдел печати Наркоминдела, материалы о флоте –  в военно-морскую цензуру. Часто произведения, пропущенные военной цензурой, снимает Главлит, а произведения, пропущенные НКИД вызывают возражения Управления пропаганды. Бывает номер уже выпущен, а его начинают перечитывать и требуют сделать  исправления в напечатанном тираже. Вырезывания и вклеивания (т.е. изменения уже в готовом номере- ПР) занимают много времени, обходятся во многие тысячи рублей  (в письме приводится целый ряд примеров- ПР ). В результате производство каждого номера растягивается на 3 - 4 месяца. Позорный факт опоздания выхода превращается в хроническую болезнь. Тарасенков просит Жданова помочь, вызвать на прием, чтобы подробно рассказать о положении в журнале, где работает способная и хорошая редколлегия.  Жданов пересылает письмо Александрову, с пометой, что оно заслуживает внимания. Задает вопрос: что можно предложить? Управление пропаганды  сообщает Жданову, что оно провело совещание и приняло  определенные меры: потребовало, чтобы от сдачи номера в набор до выхода его в свет проходило не боле 30 дней. Об изменении же системы цензуры ничего не говорится. Характерная история. Тарасенков не враг  существующего порядка. Но очень уж его «допекло». А все, во всех инстанциях, не то, чтобы мракобесы, но вымуштрованы за долгие годы, боятся, «как бы чего не вышло», за запрет – никого не накажут, а за пропуск отвечать придется, можно и место потерять.  Рельефная картина положения литературы, периодики в рассматриваемый период. Впрочем, не только в рассматриваемый. 

        Вернемся к конкретным случаям цензурных  преследований литературы.  С начала 43 г.  многие писатели, прозаики и поэты, попадают под удар политических репрессий.  При этом даже в кругах начальства не все еще разобрались в изменении атмосферы.  19 мая 43 г. С.А.Лозовский (зам. начальника Совинформбюро) пишет Щербакову о повести В.К.Кетлинской «В осаде», где изображается героический подвиг ленинградцев во время Отечественной войны.  Речь идет о первой части
674воспоминаний из предполагаемых трех. Видимо, письмо написано в связи с цензурными придирками к произведению Кетлинской. Лозовскому книга нравится. Она, по его мнению, серьезна и вполне заслуживает того, чтобы на нее обратили внимание.   Лозовский рекомендует Щербакову  прочитать эту книгу, видимо, надеясь, что тот поддержит ее..

     Но партийный контроль книгу  не одобрил.  К письму Лозовского  приложена справка Отдела пропаганды и агитации  ЦК  «O романе Кетлинской “В осаде”». В ней сообщалось  о том, что еще прежняя редакция  журнала «Звезда» резко критиковала роман, а редакция Гослитиздата расторгла  с писательницей договор. Критику вызвало изображение отступления советских войск. В справке указывалось, что нынешняя редакция «Звезды» вместе с автором приступили к работе над  романом. Гослитиздат внес  его в план изданий на 45 г., предложив автору  сделать необходимые доработки; таким образом Кетлинская имеет полную возможность издать роман в 45 г. Справка как бы объяснение и ответ на письмо Лозовского. На самом деле роман был издан  лишь через пять лет после этого письма. Публикация  вызвала раздражение партийных боссов, с неодобрением вспомнивших о ней при решении вопроса о  печатании «Ленинградского дневника» В.М. Инбер.

     Последний не был одобрен  в самом конце войны. В связи с намерением редколлегии журнала «Знамя»  напечатать «Ленинградский дневник» Поликарпов 9 февраля 45 г. отправляет в редакцию письмо с просьбой не делать этого, еще раз обсудить вопрос о публикации. По его словам, в дневнике не передана героическая  атмосфера, всё слишком камерно и мелко. Поликарпов  утверждает, что «общественность» помнит то недоумение, раздражение, «которое вызвала публикация дневника другой известной писательницы» (подразумевается Кетлинская - ПР) и призывает не повторять этот опыт с дневниками, посвященными такой ответственной теме.

            Репрессиям подвергся и Н.Н.Асеев. Конфликт его в период Отечественной войны с властями возник  задолго до 43 г.  В апреле 33 г. его отмечали в Записке Главлита в Политбюро о работе и новых задачах цензуры как автора большой троцкистской поэмы «Лирическое отступление» (Бох294). Но позднее он вошел в основное русло советской поэзии и числился в ней не среди последних. Награжден  Государственной премией СССР  за поэму «Маяковский начинается» и пр. Но и у него бывали «срывы». Нелады с редактором «Правды» П.Н. Поспеловым и его заместителем Е.М. Ярославским. В стихах Асеева,  в общем патриотических, иногда отражались и темные стороны жизни тыла, а власти хотели  только идеализации, ничем не омраченного ура-патриотизма. Поэт  защищал свое право на свободу творчества. Работал он много и активно. Его поэма «Пламя победы» (первоначально называвшаяся «Отмщение») посвящена военной теме. Но кое-что в ней не понравилось поборникам социалистического реализма. В январе 42 г. Асеев получает назидательное письмо из редакции «Правды» с советами «набраться боевых впечатлений», быть «ближе к фронту и ближе к жизни». Содержались в письме и упреки за стремление «отсидеться в тылу». Асеев пишет резкий ответ, заканчивавшийся словами: «Больше ни с письмами к Вам, ни со стихами в газету я обращаться не буду».  Конфликт постепенно сгладился. С осени 42 г.  стихи Асеева опять появляются в «Правде», других газетах и журналах. Но с осени 43 г.  отношения опять осложняются, особенно с Ярославским.  Письмо в стихах Асеева Сталину , с намеками-жалобами на Ярославского. В вариантах прямо о нем:

           675

                   В дверь начальства не входить без стука,

                   Прожидая годы, не часы,

                   Боже мой, какая это скука –

                   Емельяна пыльные усы.

            В окончательном варианте сказано более обобщенно: «какая это скука – пыльные редактора усы». Стихи выражали  протест против рабской зависимости писателя от воли политиканствующих редакторов; в них иронически говорилось о «послушании и сноровке» одних, вынужденных приспосабливаться, и других, к которым приспосабливаются:

                    Сфинкса упрощенное подобие,

                    Вздетое к партийным небесам

    Вряд  ли такие рассуждения о положении в литературе могли понравиться Сталину, а тут еще усы, которые были не только у Ярославского. К счастью, до Сталина письма такого рода не доходили, обычно они передавались Щербакову (Очерки152).

          Тем не менее на Асеева обращено неблагосклонное внимание. 26 ноября 43 г. начальник Управления  пропаганды и агитации ЦК. Г. Александров пишет Щербакову и Жданову  о сборнике стихотворений Н.Асеева «Годы грома» (41-43 гг.). Александров утверждает, что в этом сборнике помещен ряд политически ошибочных стихотворений, написанных в эвакуации, в Чистополе; в них клеветнически изображается советский тыл. Как пример приводятся стихотворения «Москва  - Кама», «Городок на Каме». Они подробно цитируются, хотя ничего  крамольного в них нет; разве что особых победных фанфар не   слышно. Докладывая об Асееве, по сути обвиняя  его в «очернительстве», Александров как бы подталкивает начальство к принятию репрессивных мер: «Прошу ваших указаний». А между тем, не дождавшись ответа от Сталина, Асеев  2 декабря 43 г.  отправляет  письмо  Молотову. Просит о содействии в публикации сборника «Годы грома». Вновь пишет о праве на свободу творчества, отмечая, что «неопубликованные стихи, как не скошенное поле, не дают места новым». О том, что его стол «завален стихами», но, после обращения к Сталину, отношение к нему «властей предержащих» стало меняться к худшему и ему пришлось «складывать свои стихи в стол». 21 декабря Молотов, без всяких замечаний, без выражения собственного мнения, переправил письмо Асеева Александрову и Щербакову, т.е. лицам, запретившим сборник, набранный и сверстанный в Гослитиздате.  Асеева вызвали в ЦК.., где, по его словам, ругали за то, что он «не воспитывал своей книжкой ненависти к врагу». Позднее все стихи, вызвавшие замечания, придирки, были  опубликованы в 62 г. в последнем прижизненном издании  Асеева «Самые мои стихи», почти в том же виде, как и в вызвавшем нарекания сборнике. Но это произошло почти через десять лет.

 (Очерки153).

           Примерно в то же время подвергся  цензурным преследованиям и И.Л. Сельвинский. В конце ноября 43 г. (не позднее 24-го) Александров, по поручению Маленкова, подготовил проект постановления от 26 ноября Секретариата ЦК «Об
676ошибках в творчестве Сельвинского».  В нем отмечалось, что ряд стихотворений поэта о России содержат грубые политические ошибки, «вздорные и пошлые рассуждения о нашей Родине», «политически вредные и пошлые стихотворения».  Имеются в виду стихотворения «России», «Кого баюкала Россия», «Эпизод». И вывод: «ЦК ВКП(б) предупреждает т. Сельвинского, что повторение подобных ошибок поставит его вне советской литературы». Поэта срочно вызывают в Москву. Он думает, что для награждения. До этого он  получил два боевых ордена. Вместо этого оказался на заседании Оргбюро ЦК, которое грубо и резко вел Маленков. Сельвинскому устроили допрос: «Кто этот урод? Вы нам тут бабки не заколачивайте. Скажите прямо и откровенно: кто этот урод? Кого именно имели вы в виду? Имя?» (в стихотворении шла речь о русском всепрощении, готовом пригреть даже урода, лицо которого покрыто оспой). Маленков явно пытался связать это с обликом Сталина, обвинить автора в пасквиле на него. Но прямо сказать это никто не решался. Сельвинский пытался оправдываться: «Я имел в виду юродивых». Маленков: «Неправда. Умел воровать, умей ответ держать». В этот момент до сознания Сельвинского дошло,  кого имеют в виду, чего он ранее не понимал. Как на грех Сталин как раз появляется в комнате, смотрит на поэта и говорит: «С этим человеком нужно обращаться бережно, его очень любили Троцкий и Бухарин...». Взбрело в голову! Поэт понимает, что погиб, а Сталин уже удаляется, направляясь к выходу. Вдогонку ему Сельвинский кричит, что в период борьбы с троцкизмом был еще беспартийным и ничего в политике не понимал. Сталин останавливается, подходит к Маленкову и  произносит другим тоном: «Поговорите с ним хорошенько: надо... спасти человека». Сельвинский вспоминал: «Возвратился домой совершенно разбитым: на Оргбюро я шел молодым человеком, а вышел оттуда – дряхлым стариком. Боже мой! И эти люди руководят нашей литературой» (см. Очерки155, примеч56,  с.184-5).

   В данном случае, как и в других, следует отметить особую активность Маленкова. Именно он готовил проект  постановления о Сельвинском, о содержании которого он  сообщил  Щербакову, отвечающего за идеологию, буквально накануне заседания. Начинается борьба за власть, за милость Сталина, в которой жизнь простого человека – мелкая разменная монета.  Непонятно, чем бы закончилось дело для Сельвинского, если бы он замешкался  и не вызвал благоприятного впечатления у Сталина. Ведь  и первые, и вторые слова Сталина – каприз: так показалось, так захотелось. Мало вероятно, что Сталин и Маленков всерьез думали о сознательной аналогии у Сельвинского «урода» с «вождем». Такое и в голову взбрести не могло. Но Маленков «делал карьеру». Для этого всё годилось. Тем более, что в стихотворении говорилось о народе «не теми словами». Сталину же попугать Сельвинского вздумалось. Как в игре кошки с мышкой (Гром362).

       Цензурные репрессии вызвала и  сказка Корнея Чуковского «Одолеем Бармалея» (захотелось откликнуться на военную тему. Бармалей – Гитлер, но не исключено, что где-то в глубоком подтексте и Сталин. Хотя вряд ли).  О ней в «Правде» 1-го марта  44 г.помещена статья П.Ф.Юдина «Пошлая и вредная стряпня К.Чуковского». Власти вообще к стихотворениям Чуковского для детей относились с подозрением, видимо, инстинктивно ощущая их неофициальный подтекст и причину обращения писателя к ним. Примером могут служить те нападки, которые вызвала «Муха-цокотуха» («буржуазная книга», «мещанство», «купеческий быт», «сочувствие кулацкой идеологии» - см.доклад Неклюдова).  Пришлось каяться. 14 марта письмо
677Чуковского в редакцию «Правды».  Писатель признает свои недостатки .  Пишет, что внимательно пересмотрел сказку «и мне стала очевидна та литературная и политическая ошибка, которую я совершил». Он соглашается с  утверждением, что нельзя говорить о событиях всемирно-исторической значимости тем же тоном, что в давно написанных им сказках. Но и опровергает обвинения, что сознательно  хотел опошлить великие задачи воспитания детей. Ссылки на свою многолетнюю деятельность. Заверение, что приложит все усилия, чтобы вернуть уважение советской общественности.

     Не обходится дело без КГБ. 31 октября 44 г. записка наркома ГБ  В. Меркулова  Жданову о политически вредных, враждебных настроениях Асеева, Зощенко, Сельвинского, Федина, Довженко (159).

      Можно было бы привести  много других случаев преследования писателей в рассматриваемый нами период. Но остановимся лишь, кроме сказанного,  на самой развернутой и резкой критике  этого времени, связанной с именами Зощенко, Довженко и Эйзенштейна. Как и другие писатели,  деятели культуры, Зощенко эвакуирован из Ленинграда уже после того, как кольцо блокады замкнулось. Он оказался в Средней Азии, в Алма-Ате, вместе с Улановой, С.Прокофьевым, Райкиным, Маршаком, Паустовским, О.Форш и молодым тридцатилетним Михалковым.  Не молод, но и не очень стар (около 50 лет). Серьезно больной, инвалид Первой мировой войны. Ушел на нее добровольцем с юридического факультета Петербургского университета. Проявил на фронте смелость  и отвагу. Георгиевский кавалер, награжденный 5 орденами. Командовал батальоном. Трижды ранен. Отравлен газами. Уже после революции, в рядах Красной армии, участвовал в боях под Нарвой и Ямбургом. Тем не менее ему и во время войны, и позднее посмели предъявлять обвинение в уклонении от фронта!  В 20-е гг.  Зощенко завоевал широкую известность юмористическими (сатирическими)  рассказами о советском обывателе. Вышло несколько сборников таких рассказов. В 39 г. он награжден орденом Трудового Красного знамени. В прежние времена власти с его рассказами мирились. В  период войны они оказались не ко времени. Но «прорабатывали» Зощенко не за них.

        В 35 г.   Зощенко пишет «Голубую книгу», одновременно работая над повестями «Возвращенная молодость» и «Перед восходом солнца. О первой с похвалой отзывался И.П.Павлов, высоко оценивая её. В повестях Зощенко обращается к проблемам психологии и физиологии, борьбы с собственной внутреннёй болью, с преодолением душевных травм младенческого возраста. Писатель считал, что эти проблемы, культ разума и человечности, в конечном итоге побеждающий, особенно необходимы воюющему народу . В 43 г. он публикует повесть «Перед восходом солнца». По воспоминаниям жены Зощенко,  писателя активно поддерживал Еголин (зав. отделом художественной литературы Управления пропаганды и агитации ЦК). Весной 43 г., видимо по инициативе Еголина, Зощенко вызывают в Москву для работы в «Крокодиле». По настоянию Еголина, Зощенко решил завершить работу над повестью «Перед восходом солнца» (Еголин  называл ее «гениальным произведением» и разрешил печатать, даже не дожидаясь ее окончания ). Блестящие предварительные отзывы (самого Еголина, одной из работниц УПА, профессора Сперанского, ученика Павлова, главного психиатра Красной армии Тимофеева). Окрыленный таким серьезным покровительством, писатель работал почти без сна. Об этом он сообщает в письме к жене: «Устал безумно... Напряжение такое, что не
678без труда сижу и лежу. Но закончить надо». В послесловии Зощенко отмечал: «Последние строчки этой книги я дописываю в октябре 1943 года».(Очерки 144-5. По “Литер. фронту”,82-3,105-7 см). Неоконченная повесть была напечатана в журнале «Октябрь». Но вскоре, без объяснений, редакция отказалась печатать продолжение повести. 26 ноября 43 г. Зощенко, не понимая ситуации, обращается за помощью к Сталину. Он пишет о своей книге «Перед восходом солнца», о том, что  она – антифашистская,  написанная в защиту разума и его прав; тема книги –  условные рефлексы, разрабатываемые Павловым. А в ней обнаружили грубейшие идеалистические ошибки Фрейда. Книгу начали печатать, но, не подождав конца, критика отнеслась к ней крайне отрицательно. О своей уверенности в том, что книга нужна в наши дни, иначе он бы не стал  тревожить Сталина. Просит распорядиться проверить книгу более основательно, прочтя ее целиком. Обещает учесть с благодарностью  все указания.

     А травля  продолжалась. 2 декабря 43 г.  письмо Г.Ф. Александрова, А.А. Пузина, А.М. Еголина  Маленкову и Щербакову. Подводя итог работы за год, они крайне резко отзывались о повести Зощенко: «В журнале “Октябрь” (№ 6-7 и № 8-9 за 1943 г.) опубликована пошлая, антихудожественная и политически вредная повесть Зощенко “Перед восходом солнца”. Повесть Зощенко чужда чувствам и мыслям нашего народа... Зощенко рисует чрезвычайно извращенную картину жизни нашего народа ... Вся повесть Зощенко является клеветой на наш народ, опошлением его чувств и его жизни».  Многократное подчеркивание слова «народ» и противопоставление ему Зощенко.

      6 декабря 43 г. состоялось заседание Президиума ССП, посвященное  лишь одному вопросу – обсуждению журнала «Октябрь». Основной объект критики – повесть Зощенко. Крайне резко выступает Фадеев («Мы же не холуи в нашем государстве, мы же отвечаем за наше государство»). Он ругает и повесть, и редакцию «Октября» за то, что напечатали её без обсуждения. А ведь велел напечатать Еголин, ныне отмежевавшийся! (Очерки 142). Заданный  Фадеевым тон определил и выступления других. П.Юдин: «Те две части - это антиморальная вещь... То, что напечатано, производит впечатление, что человек повернулся к народу, к войне, к задачам нашего государства задней частью, плюнул на всё и копается в своем мусоре» (144).В том же духе и остальные выступления (Кирпотина и пр.). Хотя и не все. За Зощенко вступилась Ольга Форш: она отказалась, в отличие от Фадева и   других, подводить под произведение Зощенко «антинародный и чуть ли не контрреволюционный базис». Резко против нападок, поддерживаемых большинством,  выступил и Маршак: «Зощенко мы любим давно. Это блестящий писатель... Вещь сделана, конечно, с самыми лучшими намерениями, это совершенно очевидно... Не надо учить Зощенко, он прекрасно понимает, что такое литература» (143) .

         22 декабря 43 состоялось закрытое постановление Президиума ССП о журнале «Октябрь», о Зощенко, направленное для сведения Жданову, Маленкову, Щербакову. Крайне резкое.  Повесть «Перед восходом солнца»  оценивалась в нем  как  пошлая, антихудожественная,  уводящая читателей в область мелких обывательских переживаний; писатель обвинялся в том, что он далек от жизни советского народа, особенно в дни войны; публикация вредной повести Зощенко – грубая ошибка журнала.

679 Через полтора месяца, 8 января 44 г., Зощенко, не дождавшись ответа на его просьбу объективно разобраться в деле, подал заявление Щербакову. По сути дела – покаянное письмо, ответ на разгромные рецензии. О том, что не думал публиковать книгу; похвалы многих сведущих людей изменили его намерения; дальнейшая критика повести смутила его, была неожиданной; он тщательно проверил книгу, нашел в ней значительные дефекты; выявились многие неясности; они порой искажали замысел.  О том, что глубоко удручен неудачей. Некоторое утешение находит в том, что  повесть –  не основная его работа; в годы войны он много писал  в других жанрах. «Сердечно прошу простить меня за оплошность – она была вызвана весьма трудной задачей, какая, видимо, была мне не под силу». О том, что работает в литературе с 23 года;  все  его помыслы были направлены на то, чтоб сделать свои произведения понятными массовому читателю. «Постараюсь, чтобы и впредь моя работа была нужной и полезной народу. Я заглажу свою невольную вину». О том, что в конце ноября «я имел неосторожность написать письмо т. Сталину».  Просит, если письмо ему передано,   «чтобы и это мое признание стало ему известно. В том, конечно, случае, если вы найдете это уместным» (письмо, видимо, Сталину не передали). Изъявляет готовность, если потребуется, сделать «более обстоятельное разъяснение ошибок, допущенных в книге» (106). Подонки  все же добились своего, поставили на колени крупного, талантливого писателя, заставили его унижаться перед ними, просить прощенья.

           Вроде бы на этом можно бы остановиться. Ан нет. Организаторы травли не унимались. На повесть Зощенко поступил резко-отрицательный отзыв «О вредной повести» –  письмо разгневанных читателей,  именовавших себя «рабочими радиозавода» (подписи двух  инженеров, одной учительницы и одного рабочего-слесаря) (Очерки145). Трудно сказать, стояли ли за подписями реальные люди, сами ли они писали письмо или подписывались под  кем-то подготовленным текстом. Есть основание считать, что к тексту причастен Вс. Вишневский (он вспоминал о нем осенью 46 г., в связи с постановлением ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград»). Первый вариант письма  лег  на стол секретаря Ленинградского горкома по пропаганде А.И. Маханова. Тот обратился «за советом» к Жданову и просил разрешить  напечатать письмо в «Ленинградской правде». Жданов охотно откликнулся и принял активное участие в «улучшении» текста и в публикации его. Пометы Жданова: лучше назвать «Об одной вредной повести». Это должно пойти не в «Ленинградскую правду», а в «Правду».  Жданов предлагает сократить в статье те места, где речь идет о великих русских писателях,  обвиняемых за их критическое направление в отсутствии патриотизма. За счет такого сокращения следует усилить «нападение на Зощенко, которого нужно расклевать так, чтоб от него мокрого места не осталось» (жирный шрифт текста - ПР).  . В итоге письмо, с правкой Жданова, напечатано в журнале «Большевик», а повесть «Перед восходом солнца» полностью опубликована лишь в 72 г., почти через 15 лет после смерти её автора.

          Сохранился  протокол беседы Зощенко с агентом КГБ. 20 июля 44 г . Оформлен 25 июля. Довольно подробный (с136-40. Откуда? Блюм?). Не совсем  ясна достоверность источника: «из агентурных сведений». Возможно – фальшивl