548

      ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.  «... в революционном развитии».

                                   ( Окончание. Практика)

 Репрессии против отдельных писателей. Демьян Бедный и его опера «Богатыри». Афиногенов. Эрдман. Разгром театра Мейерхольда. Сталин и Булгаков. Роман М.Шагинян «Билет по истории» (о юности Ленина). «Сережа Костриков» - фильм о Кирове. Фильм Авдеенко «Закон жизни». Сталин и кино. Шостакович: опера «Леди Макбет Мценского уезда» и балет «Светлый ручей». Статья в «Правде» «Сумбур вместо музыки». Критика пьесы Леонова «Метель». Осуждение сборника Ахматовой «Из шести книг». Сталин и живопись. Конференция московских художников. А.Платонов, И.Бабель, О.Мандельштам и др. Б.Пастернак в30-ые годы. Набоков о советской цензуре. Награждение орденами писателей и музыкальных деятелей, политика «кнута и пряника». 

    Наряду с «общими мероприятиями» власти усиливают  репрессии против отдельных писателей. А инициатором таких репрессий в ряде конкретных случаев был непосредственно Сталин, который, при всем разнообразии различных дел, внимательно следил за литературой и искусством, считал, что они играют важную роль в пропаганде советской идеологии, в воспитании «нового человека» . При этом нужно сказать, что речь идет в значительной степени о писателях, стоящих на позициях «социалистического реализма». Другие отправлены в лагеря, расстреляны, эмигрировали или пишут «в стол». И тем не менее власти находят «нарушителей» и расправляются с ними. Репрессированных писателей, деятелей искусства огромное количество. Остановится на каждом из них в рамках нашего курса нет никакой возможности. Мы будем говорить лишь о некоторых, отобранных нами по различным причинам, может быть отчасти субъективным.

   Подвергается  критике   крайне официальный писатель Демьян Бедный, называвший себя «боевым поэтом» большевиков (поэма «Хмурый Андрон»).  Автор многочисленных басен, прямолинейно социальных, нередко грубых, направленных против врагов советской власти, видимо, считавший себя современным Крыловым. В 20-е гг. он занимает важное место в литературе. Его стихи, басни  на злободневные темы регулярно печатались в газетах, в  том числе в «Правде», которая вообще-то редко публиковала стихи.  Квартира Бедного располагалась на территории Кремля. И вдруг в декабре 30-го г. ЦК выражает  неодобрение его деятельности. В надежде на защиту, Бедный отправляет письмо Сталину и получает резкий ответ: обвинение в зазнайстве, в утрате скромности:   «В чем существо ваших ошибок? Оно состоит в том, что критика недостатков   жизни и быта в СССР, критика обязательная и нужная, развитая вами вначале довольно метко и умело, стала перерастать в Ваших произведениях в клевету на СССР, на его прошлое, на его настоящее. Таковы Ваши “Слезай с печки” и “Без пощады”. Такова Ваша “Перерва”».   Подобное отношение продолжается и далее. В 34 г. Сталин решительно возражал против награждения Демьяна Бедного орденом Ленина. Дело его рассматривалось на Комиссии партийного контроля, которая  осудила его, но ограничилась предупреждением.
549Особенно ухудшилось отношение Сталина к Бедному после 35 г. В 36 г. Бедный пишет по концепции М.Н. Покровского («Русская история в самом сжатом очерке»)  либретто комической оперы «Богатыри», поставленной Камерным театром под руководством режиссера А.Я. Таирова. В 20-е гг. «Русская история...» Покровского  несколько раз переиздавалась. Покровский  считал «Слово о полку Игореве»  не героическим эпосом, а придворной поэмой, не выражающей интересов народа;  по его мнению, значение крещения Руси явно преувеличено церковью. Концепция Покровского выдержана в духе прямолинейной, вульгарно-социологической, атеистической, антицерковной борьбы, которая поощрялась рапповской  печатью. В таком духе Бедный писал прежде, в 20-е гг., и власть его одобряла. Но он не учел «перемену ветра».   И  поплатился за это. Его обвинили в антирусских настроениях, в  глумлении над крещением Руси. Пьеса его была довольно мерзкой, но не  антиоветской. Булгаковы  назвали ее постановку «стыдным спектаклем». Молотов обратил внимание Сталина на  пьесу.  Тот разгневался. Комитету по делам искусства от имени ЦК дали соответствующее указание. 14 ноября 36 г. выходит постановление Комитета «О пьесе “Богатыри” Демьяна Бедного». Тот: обвинен в попытке унизить русский народ. Критика его фельетонов. Карьера Бедного на этом закончилась. Гонения продолжались. В августе 38 г.  Бедный исключен из партии, затем из Союза писателей. Он не сразу смирился с этим. В военные годы Демьян Бедный пишет  антифашистский памфлет «Ад», другие произведения, надеясь умилостивить власти.  Сталин  распорядился: передайте этому новоявленному Данте, что он может (читалось должен -ПР) перестать писать.

  Существует  довольно распространенная версия неприязни Сталина к Бедному:   у последнего обширная библиотека; Сталин брал из нее книги и оставлял на них отпечатки жирных пальцев. Бедный при ком-то выразил недовольство. Сталину донесли (строка Мандельштама: «его толстые пальцы, как черви, жирны», вероятно, отражение таких слухов). Этого было достаточно. Исследователь Громов утверждает, что смотрел библиотеку Сталина и нигде не видел следов пальцев, запачканных страниц. Вероятно, с такой целью следовало бы посмотреть  и библиотеку Бедного.     Есть и другая версия: секретарь Бедного доставил «куда надо» тетрадку с нелестными записями Бедного об обитателях Кремля.  И та, и другая версии вполне возможны. Но важнее другое: игра советского правительства с «русской идеей» начинается еще до партийных отзывов на постановку «Богатырей». В феврале 36 г., в «Правде»  опубликована статья «Об одной гнилой концепции», направленная против  Бухарина. В январе 36 г.он в «Известиях»  затронул тему «Обломова».  «Правда» обвинила Бухарина в том, что он изображает всю Россию, как нацию Обломовых. Обвинения –  еще один предлог посчитаться с Бухариным. Но есть в них и другое: начинает формироваться концепция новой, советской официальной народности, с которой шутить не разрешается. Война усиливает подобные тенденции.  В первом своем выступлении 6 ноября 41 г. Сталин говорил о великой русской нации (курсив мой-ПР). Затем  такие тенденции проявляются постоянно, и в военные, и в послевоенные годы. Они оказываются  выгодными для сплочения народа, воспитания патриотизма. Ради этого можно забыть о критике дореволюционной России, которая поощрялась в первые годы Советской власти. Литературу, искусство начинают ориентировать  на создание патриотических произведений, прославляющих героев русской истории недавнего и давнего времени. В какой-то степени это связано  с возникающей идеи мессианской роли
550России. Естественно, «Богатыри» Бедного оказались совсем не ко двору. Сталин объяснял это в письме Бедному: переместился центр революционного движения из Западной Европы в Россию; «А Вы, вместо того, чтобы осмыслить этот величайший в истории процесс, возглашаете на весь мир, что Россия в прошлом – сосуд мерзости и запустения, что и нынешняя Россия – сплошная “Перерва”», что лень и стремление «сидеть на печке» чуть ли не национальная черта русских. Таким образом начинает формулироваться новая установка, запрещающая критику не только советской действительности, но и славных страниц прошлого.

   Недоброжелательность к Демьяну Бедному  сохраняется и после войны, даже после его смерти (45) . 10 июня 47 г. выходит секретный циркуляр Главлита о запрете публиковать не  напечатанные ранее,  хранящиеся в архивах произведения.  Среди других названных авторов (М.Горького, Ал.Толстого, М. И.Калинина) стоит и имя Бедного (Бох513). 

    В начале 30-х гг. начинается история с драматургом А.Н. Афиногеновым,  связанным с Пролеткультом, тоже писателем далеко не оппозиционным. Известность ему принесла пьеса «Чудак» (29 г.). В 31 г. Афиногенов пишет пьесу «Страх»  –  более зрелую, которая доставила автору не славу, а много неприятностей. Содержание её таково: профессор  Бородин – руководитель института физиологических стимулов –  приходит к выводу, что деятельность человека определяют не социальные, а вечные, вневременные регуляторы; по его мнению, человеком управляют 4 стимула: страх, любовь, ненависть и голод; используя их, можно направлять человеческую деятельность. С точки зрения Бородина,  современная советская система  основана только на страхе: «Мы живем в эпоху великого страха <...> Никто ничего не делает без окрика, без занесения на черную доску, без угрозы посадить или выслать». Бородин уверен, что нужно совсем другое: судьбу человека должны решать ученые, а не политики.  Такие выводы были далеко не официальными, но дело-то заключалось в том, что их придерживался не автор, а персонаж пьесы, скорее отрицательный; автор же  разоблачал эту теорию, утверждая, что Бородин пришел к ней под влиянием врагов, связанных с Западом. Молодое поколение ученых – положительные герои – отвергает теорию Бородина. Они верят в возможность подчинения физиологии интересам государственной политики. С Бородиным спорит и старая большевичка Клара,  считающая, что события определяет классовая борьба, которая сильнее всякого страха. В конце  пьесы Бородин перерождается, признает свои ошибки,    скорее не из-за аргументов Клары, а после ареста и беседы в ОГПУ (там ему всё разъяснили как надо - ПР). В целом пьеса получалась  весьма благонамеренной. Она  поставлена в МХАТе и в Ленинградском Академическом театре драмы. Горький хвалил пьесу. Но вскоре она была запрещена, навсегда изъята из репертуара. Автор касался все же неприятных  проблем. Он, хотя и опровергал (вероятно, искренне) «ошибочную теорию», но все же излагал её. К тому же Бородин, ее исповедующий,  изображенный в пьесе заблуждающимся, но не отрицательным персонажем, вызывал сочувствие зрителей.

    В 32 г. Афиногенов пишет пьесу «Ложь».  Она  менее официальна, чем «Страх». В ней идет речь о довольно мрачных явлениях советской действительности, отражены наблюдения и размышления автора не очень-то радостные. Но  отрицания системы и здесь нет. Понимая, что в пьесе критикуется действительность,  автор наивно надеелся, что в такой критике власти заинтересованы. Он посылает пьесу на отзыв Сталину и Горькому. В сопроводительном письме к последнему  Афиногенов
551сообщает, что пьеса – отклик «на многие и многие вопросы моей жизни как писателя, которые не дают мне покоя»,  что она «выношена с кровью» (Геллер128). По мысли автора, ложь проникла во все слои общества: она в общественной жизни, в партийной среде; ее оружие – клевета. Героиня пьесы, Нина Ковалева, сама пострадавшая от клеветы, непримиримая ко лжи, готова солгать ради спасения скрытого оппортуниста Накатова. Показаны «деятели», которые «на правду не молятся» и никакой лжи не боятся; они рассматривают ложь, как боевой прием, обман врага на фронте, один из способов военной стратегии. Эти люди убеждены, что «массы должны доверять нам, не спрашивая правда это или ложь».  Они сами безоговорочно доверяют вышестоящим инстанциям, не рассуждая. «Думать должны вожди»,  – говорит один из действующих лиц пьесы. Главный отрицательный персонаж, Накатов, утверждает: «Вся страна лжет и обманывает – ибо она сама обманута».  Пьеса получилась о страхе говорить правду, о необходимости лгать,  хотя, по замыслу автора, она  осуждала двурушничество,  звала на борьбу с врагами народа. Афиногенов на самом деле так считал, но объективное отражение в пьесе происходящего превращала ее в крамольную. Конечно, и Горький, и Сталин почувствовали это. В подробном  отзыве-ответе о  пьесе Горький оценивал  ее по меркам еще не провозглашенного социалистического реализма. Он писал о разнице между правдой реальной действительности и правдой, которая видится « с высоты целей будущего». С позиций  последней правды Горький упрекал Афиногенова в том, что, создав пьесу «на реальном материале», автор попал «в тесный плен грубейшего эмпиризма», придал «слишком много значения своему личному опыту». В письме  шла речь о пессимизме пьесы, противоречивости поведения Нины, о том, что  замысел раскрыт недостаточно ясно.  Замысел же воспринимался Горьким весьма своеобразно, как оправдание лжи во имя высокой цели: «если вы хотели утвердить необходимость лжи в борьбе за торжество мировой правды пролетариата, вы, так как это сделано вами, компрометируете правду» (Геллер130). Афиногенову такое и во сне не снилось.  Горький же  принимает  подобную ложь и осуждает Афиногенова за то, что необходимость  её обоснована в пьесе не очень ловко.  Поэтому Горький полагает, что пьеса вредна для  массового зрителя, но была бы весьма полезна, если бы можно было разыграть ее в закрытом театре перед «тысячей верных ленинцев», хорошо грамотных, непоколебимо уверенных в правильности генеральной линии партии. Им-то необходимость подобной лжи будет вполне ясна и соблазна они не испытают. В какой-то степени в письме звучит давний горьковский мотив «утешительного обмана», по-разному затронутый  в пьесе «На дне» (Лука),  в  рассказе «О чиже, который лгал, и о дятле –  любителе истины».  Но есть одно существенное отличие:  в 30-е гг.  позиция Горького превращалась в стремление  оправдать ложь советской диктатуры, а «конкретная правда» пьесы осуждалась за то, что она может быть использована врагами революции: «вашу пьесу с удовольствием прочтут белоэмигранты... Она понравится всей буржуазии. Надо усвоить простую истину: мы пишем не только для нашего пролетариата, а и для пролетариата всех стран; это возлагает на нас огромную ответственность» (дескать и нашему пролетариату о такой «конкретной правде» говорить не следует, а уж заграничному – и  подавно  - ПР). По мысли Горького, Афиногенов «вкладывает пальцы в язвы партии»,  а нужно  говорить не о них, показывать большевика  не со стороны его недостатков, а со стороны его достоинств, которые в нем –  главное. Знаменательно, что еще до отзыва на пьесу «Ложь», осенью 29 г., Горький примерно  так же
552отзывался о романе Платонова «Чевенгур»:  роман чрезвычайно интересный, но лирико-сатирический характер делает его, разумеется, совершенно неприемлемым «для нашей цензуры» (Геллер132). Таким образом, уже в конце двадцатых, в начале тридцатых годов Горький начинает борьбу за советского «положительного героя».

          В  подобном же духе выдержано письмо Сталина Афиногенову, но оно гораздо резче и категоричнее, чем горьковское. Сталин, как плохой редактор, вошел во вкус соавторства; он начал «править» пьесу; на её полях он ставит  множество  замечаний, вопросов, вычеркивает реплики действующих лиц, вставляет другие, собственные. Он осуждает самоубийство Нины. И задает вопрос-обвинение: «почему-то все партийцы у вас уродливы, физические, нравственные, политические уроды». Итоговая характеристика пьесы – краткая, бестактная и грубая : «Идея богатая, но выполнение не богатое» ( Геллер132?).  Вождь предлагал дать пьесу для оценку собранию рабочих, считая, что они осудят её. 

            В конце 33 г. Афиногенов создает, согласно указаний Сталина, второй вариант пьесы, названный «Семья Ивановых». Опять Сталин читает его и кратко отвечает: «второй вариант неудачный». Позднее (36 г.) Афиногенов пишет героико-романтическую драму «Салют, Испания». В 37 г. по ложному доносу он исключен из партии, постановка его пьес запрещена. В конце 38 г. им написана  пьеса «Москва, Кремль». Опять автор шлет ее Сталину. Тот отвечает, вежливо, но по сути  грубо:  он занят и просит извинить его: ему некогда читать пьесу.

   Лирическая комедия Афиногенова «Машенька»  знаменует  выход его из внутреннего кризиса, обретение вновь уверенности в себе. В 41 г. пьесу ставит театр Моссовета (режиссер - Завадский, Машенька – Марецкая).  Она пользуется успехом. Последняя драма, «Накануне», начата за несколько месяцев до начала войны, закончена  в августе 41 г. 29 октября 41 г. Афиногенов погиб при бомбежке. Его лучшая пьеса «Ложь», написанная в 32 г., опубликована лишь в 63 г., через 30 лет после её создания.

        Не легко складывалась судьба талантливого драматурга Н.Р.Эрдмана.  Если говорить о русской  дореволюционной традиции, которой следовал Эрдман,  следует вспомнить в первую  очередь имя драматурга А.В. Сухово-Кобылина, его блестящую трилогию «Свадьба Кречинского», «Дело», «Смерть Тарелкина». Но в послереволюционное время тема приобретает особую специфику: в рамках её речь идет о свободе личности, отношениях  «маленького человека»  и советской власти, о бунте этого человека против колоссального механизма подавления, нивелировки,  уничтожения животворных возможностей. Официальным автором Эрдман, в отличии от Бедного и Афиногенова, не был, но и активным противником существующего строя не являлся.

    Сперва всё начиналось прекрасно. Утром  20 апреля 25 г. 24-летний писатель стал знаменитым. Мейерхольд поставил его пьесу «Мандат». Спектакль задуман, как тогда было модно, антимещанским. В духе пьесы «Клоп»  Маяковского, ряда его стихотворений («Страшнее Врангеля обывательский быт!»).  Уже в «Мандате» кое-что могло привлечь внимание бдительного цензора. Например, главный герой, Гулячкин, (в этой роли впервые прославился Эрнест Гарин), решив вступить в партию, выражает опасение: «А вдруг, мамаша, меня не примут?». Та успокаивает его: «Ну что ты, Павлуша, туда всякую шваль принимают». Но все же пьеса была без антисоветского подтекста. Как и в пьесах Маяковского, звучал уверенный смех победителей. В пьесе виден  талант автора,  который еще не переходил дозволенных
553рамок. Поэтому  она «пришлась ко двору». Режиссеры жаждут  сотрудничества Эрдмана. В 28 г. 3 театра хотят поставить его новую пьесу «Самоубийца» ( МХАТ, Мейерхольда, Вахтангова).

   Новая пьеса и на самом деле оказалась превосходной, но поставить её не удалось.  Автор статьи об Эрдмане, С. Рассадин, приводит слова Н. Я. Мандельштам, назвавшей пьесу гениальной.  Она  считает «Самоубийцу» «вершиной советской драматургии» (Гелер 127).  Сам Рассадин добавляет: « полагаю, самую лучшую из комедий за весь советский период» ( Рассадин «Право на шепот.( Комедия Эрдмана “Самоубийца” становится все современнее. Пройдет ли цензуру?») //«Новая газета» № 70, 22-4 сентября 03 г.).  А.В. Луначарский, слушая чтение пьесы, смеялся до слез, аплодировал Эрдману, а затем сказал: «остро, занятно, но ставить “Самоубийцу” нельзя».  Пьеса    запрещена на много лет. Не удивительно. В ней ощущается звучание мотива: всякое самоубийство – организованное, преднамеренное убийство; за каждым из них стоит убийца (убийцы); за многими смертями, где бы они не произошли,  не столь уж трудно обнаружить убийц (режим, систему, власть).

   В пьесе, как и у Афиногенова, звучит лейтмотив  страха: все боятся даже рот открыть; только решившийся на самоубийство вдруг осознает, что ему нечего бояться: «Я могу никого не бояться. Нико-го... Боже мой! Никого не боюсь... В первый раз за всю жизнь никого не боюсь... Вот в союзе  сто сорок миллионов, товарищи, и кого-нибудь каждый боится, а вот я никого не боюсь..! все равно умирать»; «то, что может подумать живой, может высказать только мертвый». Это и делает герой пьесы «Самоубийца». По словам Эрдмана, он хотел изобразить внутреннюю драму людей, потерявших привычный мир: «Жил человек, был человек, и вдруг человека разжаловали». А разжалованный способен на поступки отчаянные и непредсказуемые.

   Главный персонаж  пьесы – Семен Семенович Подсекальников – не положительный герой. В начале комедии он безработный обыватель, мещанин, истерик, зануда, из-за куска ливерной колбасы выматывающий из жены всю душу. Смешной, жалкий, «маленький человек» советского периода. Он – ничтожество, почти настаивающее на своем ничтожестве. И когда в пьесе возникает идея как бы самоубийства – она именно «как бы». Эта идея  возникает как фарс. Она померещилась перепуганной жене Подсекальникова. Да и фарс оказывается пошловат, грубоват: герой тайком отправляется в кухню за вожделенной колбасой, а его по ошибке стерегут за запертой дверью коммунальной уборной, опасаясь, что он там застрелится и прислушиваясь к доносящимся из уборной звукам, совсем не похожим на ожидаемый выстрел. Даже тогда, когда затравленный и осмеянный мещанин допускает возможность настоящего выстрела, балаган не кончается, а только смех переадресован на тех бывших, кто решил заработать на смерти героя:  поп, мясник-черносотенец, «гнилой интеллигент» и  т. п. Они напоминают персонажей агитационных плакатов РОСТА. Как и в «Мандате», текст  острый, но не слишком. И дело не в том, что Эрдман передал свои мысли отрицательному персонажу. В «Самоубийце» сам интеллигентский протест спародирован, снижен, опошлен. 

Рассадин считает, что сатира на интеллигентов-обывательей входила в замысел комедии, не  служила цензурным прикрытием. Эрдман, соратник  Мейерхольда, поклонник Маяковского,  не антисоветчик.  По мнению Рассадина, своеобразие пьесы заключается в том, что в ходе ее создания происходят существенные
554изменения не только с главным персонажем, Семеном Семеновичем Подсекаловым, но и с автором. Задуман «Самоубийца» как продолжение темы «Мандата» (борьба с обывателями).   Но постепенно в первоначальный замысел прорывается тема человечности, тех, кто ей враждебен. Фарс, балаган превращается в трагедию. Мотив самоубийства начинает звучать всерьез. Пьеса становится суровым приговором советской действительности, а Подсекалов – «маленьким человеком» неблагополучного современного мира. В его уста Эрдман вкладывает монолог огромной обличительной силы: «Вот стою я перед вами, в массу  разжалованный человек, и хочу говорить со своей революцией: “Что ты хочешь? Чего я не отдал тебе, революция, правую руку свою – и она голосует теперь против меня. Что же ты  дала мне за это, революция? Ничего. А другим? Посмотрите в соседние улицы – вон она им какое приданное принесла. Почему же меня обделили, товарищи? А прошу я немного. Всё строительство ваше, все достижения, все мировые пожары, завоевания – все оставьте себе. Мне же дайте, товарищи, только тихую жизнь и приличное жалованье”».  Далее идет прямой вызов: «Разве мы делаем что-нибудь против революции? Мы только ходим друг к другу в гости и говорим, что нам трудно жить. Потому что нам тогда легче жить. Ради бога, не отнимайте у нас последние средства к существованию, разрешите нам говорить, что нам трудно жить. Ну хотя бы вот так, шепотом: “нам трудно жить”. Товарищи, я прошу вас от имени миллиона людей: дайте нам право на  шепот. Вы за стройкой его даже не услышите. Уверяю вас». Беззащитный перед бесчеловечной системой, вызывающий одновременно иронию и сочувствие, Подсекалов становится своеобразным протестантом. Он возражает властям, пусть шепотом, становится опасным для них, даже до своего монолога. Он защищает право на какую-то форму независимости, свободы от постоянного чувства страха и благодарности по отношению к власти. В рамках пьесы он меняется, как меняется и её автор, превращаясь чуть ли не в гения. А самоубийство в пьесе осуществляется. Один из персонажей её,  Федя Петунин, «положительный тип», но только с «грустнецой», в финале пьесы  застрелился, оставив записку: «Подсекалов прав. Действительно жить не стоит». В то же время, по словам Н.Я. Мандельштам, «Самоубийца»  – пьеса о том, «почему мы остались жить, когда всё толкало на самоубийство».

   Естественно, пьеса вызвала травлю Эрдмана. В газете «Рабочая Москва» появилась статья «Попытка протащить реакционную пьесу. Антисоветское выступление в Театре им. Мейерхольда». Осенью 30-го г. Главрепертком запрещает «Самоубийцу». Отрицательные отзывы на пьесу дает Кирпотин (зав. сектора литературы Агитпропа), писатель Вс. Иванов. Несмотря на это в декабре 31 г. над пьесой  начинает работать МХАТ, а в мае 32 г.  – и театр Мейерхольда. Чтобы преодолеть цензурный запрет, Станиславский 29 октября 31 г. обращается с письмом к Сталину,  защищая «Самоубийцу», ссылаясь на мнения Горького и Луначарского. На такое письмо не  легко  решиться; надо быть  очень заинтересованным в разрешении пьесы. Тщетное заступничество.  Сталин ответил 9 ноября, что пьеса «пустовата и даже вредна», что он о ней невысокого мнения  и «так же считают товарищи».  Но он позволил «сделать опыт», разрешил работать над постановкой «Самоубийцы», выделив для оценки результатов Кагановича (нашел  специалиста – эстетика, сапожника по специальности!) и Стецкого (представителя Главреперткома, только что запретившего  пьесу). Сталин сообщает Станиславскому, что Репертком  находит пьесу «контрреволюционной», и по его (Сталина) мнению «отзыв Реперткома не
555далек от истины». При этом Сталин лицемерно  добавляет, умывая руки: «Я в этом деле дилетант» (дескать, судить не могу - ПР). На самом деле – судил, безжалостно и беспощадно. В октябре 32  г., после закрытого просмотра в театре Мейерхольда, по личному распоряжению Сталина, «Самоубийцу» окончательно запретили (письмо Станиславского и ответ Стаина см. Геллер с. 127). 

      Были запрещены и другие произведения Эрдмана. По недосмотру два из них разрешил  в 33 г. для альманаха «Год ХУ1»  уполномоченный Главлита по издательству «Советская литература» Д.В. Романовский. Главлит отменил разрешение. Романовский получил нагоняй. Ему пришлось каяться: «Мною были разрешены к печати<...>две вещи {В.Масс...} и Н.Эрдмана “Заседание о смехе” и “Закон тяготения”. Главлитом, в порядке последующего контроля, печатание этих вещей было своевременно и правильно приостановлено. В соответствии с разрешениями (так! - ПР) директивных организаций эти вещи были изъяты. Я допустил грубейшую политическую ошибку, разрешив к печати “Заседание о смехе” и “Закон тяготения”, которые представляют собой антисоветские произведения. Я считаю совершенно правильным решение в отношении меня директивных партийных и советских инстанций. Представленную мне возможность дальнейшей работы я использую для того, чтобы повысить качество своей работы и успешно выполнять задания, возложенные на меня партией и правительством...» (Бох465).     

  Желание поставить «Самоубийцу» Эрдмана инкриминировалось Мейерхольду во время разгона его театра.  Пьеса обвинялась в том, что она «выражала протест ликвидируемого класса против диктатуры пролетариата» и «рассматривалась рядом работников театра, очевидно, как определенное политическое выступление против линии партии»

  В октябре 33 г.  Эрдмана арестовали в Гаграх, на съемках фильма «Веселые ребята».  Фамилии сценаристов, Эрдмана и  В.З. Масса, были исключены из титров  фильма. Как и в фильме «Волга-Волга», который делался тоже при участии Эрдмана. К нему, ссыльному, приехал режиссер Александров: наш фильм становится любимой картиной вождя; лучше, чтобы не было фамилии, понимаешь? И Эрдман сказал: понимаю.  (269... где. См Лит.фронт, Блюм и Рассадин).

   Кстати и с выходом фильма «Веселые ребята» в прокат не все было благополучно. Фильм, поставленный молодым режиссером Григорием Мормоненко (псевдоним Александров, главные роли – Любовъ Орлова и Леонид Утесов), не понравился высокому начальству. Нарком просвещения Бубнов сказал о нем: «Это хулиганский и контрреволюционный фильм» и запретил его выпуск в прокат. Но у фильма нашлись защитники: начальник Главного управления культуры Б. Шумяцкий, Горький. Они уговорили Сталина посмотреть «Веселых ребят» на квартире у Горького. Сталин пришел в восторг: «Посмотрел, точно в отпуске побывал». После этого судьба фильма была обеспечена. Александров и Орлова награждены орденами. На приеме  артистов-орденоносцев, обращаясь к Орловой, Сталин якобы сказал: «Выполню любое ваше желание. Просите». Та попросила сведений о судьбе своего первого мужа, заместителя наркома земледелия Андрея Берзина, арестованного и высланного несколько лет назад. Вскоре её вызвали на Лубянку. Принявший ее генерал сказал: «Гражданин Берзин отбывает ссылку в Казахстане. Если хотите, вы можете отправиться к нему». Орлова поблагодарила и поторопилась оставить кабинет. Возможно, и это миф. Но Александров и Орлова в дальнейшем оказались вне критики. Все их фильмы шли на «Ура». Триумфальный успех имел «Цирк» (в
556создании его сценария участвовали Ильф и Петров, репрессированные позднее Вал. Катаев, Бабель). Затем «Волга-Волга», другие фильмы. На всех их лежал отблеск одобрения  Сталина (они и на самом деле нравились ему и были хороши).

   Три года драматург провел в Сибири, в ссылке (Енисейск), до 36 года. Потом  его выпустили, с запретом  проживать в шести наиболее крупных  городах. Все же  в 37 г. не арестовали. Он жил  в Томске, Вышнем Волочке, Торжке, Рязани. В 38 г.  нелегально приезжал в Москву,  остановился у Булгакова. Тот послал Сталину письмо, просил для Эрдмана пощады. Никакого ответа.

    В начале войны Эрдман, как ссыльный с неснятой судимостью,  выслан из Рязани. Просился на фронт.  Отказали.  В августа 41 г. мобилизовали и направили в часть для бывших кулаков, священников, других лиц, «не вызывающих доверия». Оказался в Саратове, совсем больным и изнуренным.   Неожиданная встреча там с артистами  МХАТа, спасшими Эрдмана. Они хлопотали за него. В декабре 41 г. Эрдман вызван в Москву, в  ансамбль песни и пляски НКВД, находившийся под особым покровительством Берия (там  Шостакович,  Юткевич, Рубен Симонов, Дунаевский, молодой Любимов). В ансамбле Эрдман остается до 48 г., сочиняет сценарии театральных представлений, правительственных концертов, выступлений «Цирка на льду», бесчисленных мультфильмов. Либретто фильмов «Актриса» (42), «Здравствуй, Москва» (46).  Поденщина, поденщина! Отчетливое понимание качества своей продукции. В 47 г. работа в театре  оперетты. Постановка «Летучей мыши» Штрауса (ее либретто, по мнению знатоков,  – образец  музыкального спектакля). Всё складывается относительно благополучно. В 51 г. Эрдман получает даже Сталинскую премию 2-й степени за сценарий фильма «Смелые люди» (50). После премии, ему дают наконец  «чистый паспорт». В 54 г. Эрдмана заново принимают в Союз писателей. С 64 г. активная деятельность в Театре на Таганке (он консультирует своего друга Любимова, неофициальный член Художественного Совета театра). А пьесы «Мандат» и «Самоубийца»  продолжают оставаться под запретом. Безуспешные попытки поставить их во время хрущевской оттепели. Спектакли в театрах Вахтангова и ... на Таганке запрещены. В одной из попыток восстановить пьесу Эрдмана на сцене в 80-е гг. принял участие и С.В. Михалков,  со своеобразной трактовкой Подсекалова как диссидента (то ли Пастернака, то ли Солженицына), что вызвало возмущение Ю. Любимова. В 82 г. Плучек поставил «Самоубийцу» в театре Сатиры, но вскоре после премьеры пьесу вновь запретили.  За границей Эрдмана не забывали. В 69 г. на русском языке «Самоубийцу» поставили в ФРГ. Позднее в Швеции. В СССР пьесы опубликованы  только в 87 г., уже при Горбачеве, почти через 60 лет после их создания.  Сочинения Эрдмана вышли лишь в 90-е гг., посмертно. Умер он в 70-м г. В «своей постели», вернее – не в тюрьме. «Счастливая судьба» талантливого советского писателя.  Здесь снова всплывает фамилия С.Михалкова.  Стоявший в то время во главе Союза писателей,  он отказался подписать  просьбу  предоставить Эрдману место в больнице: «Я-я нич-ч-его не мог -гу сдел-лать,  –    говорил он,   заикаясь, – ты пон-нимаешь, я даже Вер-ру Инбер с-с трудом ус-строил...А Эрдман-на я не могу». (сноска?)

          На историю с «Самоубийцей» наслаивалосьи другое. Еще одна версия: Эрдман вместе с соавтором  Массом в молодости писал шуточные иронические стихи, басни. Не то что антисоветские, но далекие и  от  официальности:

        557             –  Чего дрожите вы?

                     Спросили у страдальцев

                      Игравшие сонату десять пальцев

                      – Нам не стерпим такой режим,

                         Вы бьете нас, и мы дрожим! 

                         Но им ответствовали руки,

                         Ударивши по клавишам опять

                        –  Когда вас бьют, вы издаете звуки,

                             А если вас не бить, вы будете молчать.

                             Смысл этой басни ясен:

                              Когда б не били нас

                               Мы б не писали басен

            Или другое:

                                Явилось ГПУ к Эзопу

                                 И хвать его за ж...

                                 Смысл этой басни ясен:

                                      Довольно басен!

  В одной  басне  говорилось, что Бог потребовал у Авраама принести в жертву сына. Тот уже занес нож –

                                   И вдруг сюрприз: Разверзлась туч громада

                                    И бог вопит: "Я пошутил, не надо".

                                     С тех пор переменился свет

                                      И бога, как известно, нет (т.е руку убийцы никто не задержит - ПР)

  Сталин слышал о  таких баснях и на одном кремлевском застолье попросил Качалова прочесть какую-либо из них. Тот, хмельной, подумал вероятно: Сталин сумеет оценить юмор; он прочитал стихи Эрдмана о подобном застолье, где за чашкой чая «льется мерная беседа лучших сталинских сынов и сияют в самоваре двадцать восемь орденов». Кончались стихи словами:

                     В миллионах разных спален

                     Спят все люди на земле.

                     Лишь один товарищ Сталин

                      Никогда не спит в Кремле

    558 Иронический вариант расхожей темы: все спят, а Сталин думает в Кремле о благе народа («Колыбельная песня» Джамбула и др.). Легкая ирония. Даже не в адрес Сталина. Скорее в адрес его неумеренных «песнопевцев». Но ее вполне хватило на 3 года Сибири. Прочел Качалов и басню об Эзопе. Сталин прервал его: «Кто автор этих хулиганских стихов?».  Больше Эрдман ни обличительных пьес, ни иронических стихов не писал. В конце концов его простили. На определенных условиях: он должен был писать то, что одобрялось властями.

     С. Юрский рассказывал о знакомстве с Эрдманом в Таллине, куда артист приехал на пробу роли в одном из фильмов. Эрдман сказал ему: не нужно сниматься в этом фильме; он по плохому сценарию; потом пояснил, что знал отца Юрского, порядочного человека, хорошо относившегося к нему; затем добавил, что сценарий написал он сам, Эрдман, что Юрскому возьмут билеты на обратный поезд; предложил выпить вместе коньячку, а потом он покажет Юрскому  рестораны Таллина. Действительно, «счастливый конец».  

   Разгром театра Мейерхольда. В свое время, в 20-е гг., этот экспериментальный театр имел огромный успех. Его руководитель и главный режиссер входил в число наиболее знаменитых людей того времени. Маяковский включал его в число тех людей, именем которых называют бытовые предметы для их рекламы («гребешок Мейерхольда», «мочала а ля Качалов»; « все равно о Мейерхольде будут спрашивать: “который? Это тот, который гребешек?»).  Во второй половине  30-х гг.  театр обвинили в формализме. 11 декабря 37 г. письмо преседателя Всесоюзного Комитета по делам Искусств при Совнаркоме  P.M.Керженцева Сталину и Молотову о необходимости  закрыть театр. Секретно. О том, что  Комитет предлагает проект постановления о ликвидации театра Мейерхольда. Последняя постановка в нем – пьеса Габриловича «Одна жизнь», по мотивам книги Н.Островского «Как закалялась сталь»  –  показала, что театр в результате порочности своего пути «пришел к политическому и творческому тупику», не в состоянии создать советский реалистический спектакль и «является отщепенцем в семье советских театров». В приложениях приводятся проекты постановления Политбюро о ликвидации театра, приказа Комитета по делам Искусств и статьи для «Правды». Содержание проекта приказа, подписанного Керженцевым: «Театр им. Вс.Мейерхольда в течение всего своего существования не мог освободиться от чуждых советскому искусству формалистических позиций и не имел четкой политической линии. Идеологическое содержание пьес то и дело искажалось в угоду левацкому трюкачеству и формалистическим вывертам. Многие пьесы давали извращенное, клеветническое представление о советской действительности (”Самоубийца”, “Окно в деревню”, “Командарм 2'', “Выстрел” и др.).  Классические произведения давались в искаженном виде, с извращением их сущности и идеологической направленности (''Ревизор”, “Смерть Тарелкина”, “Горе уму”, “33 обморока''). За последние годы советские пьесы совершенно исчезли из репертуара театра». Говорилось о том, что советские драматурги и ряд крупных актеров ушли из театра «из-за ложного пути, занятого Вс.Мейерхольдом. Отказавшись от советского репертуара, театр отошел от основных политических и творческих задач, которыми живет  вся страна и изолировал себя от всей художественной жизни Союза». Указывалось на то, что Комитет по делам Искусств  специально предупреждал: театр без советской тематики является не нужным для советского зрителя. Несмотря на это театр «отнесся несерьезно к постановке советской пьесы к 20-летию Октябрьской революции и
559создал позорную, политически ошибочную постановку пьесы драматурга Габриловича ''Одна жизнь'' (по роману Н.Островского ''Как закалялась сталь'')». И вывод: театр Мейерхольда, проявивший «свое нежеланье и полную неспособность создать советский репертуар и решительным образом освободиться от формалистических ошибок,  является чужим и ненужным для советской страны»; «признать необходимым его ликвидировать, а труппу театра использовать в других театрах Москвы и периферии». 

   В другом приложении приводится проект  статьи Керженцева «Чужой театр» для газеты «Правда» (опубликована 17 декабря 37 г.). В  ней в целом повторяются обвинения, о которых шла речь в приказе, но они даются в более развернутом виде, рассчитаны на широкую аудиторию читателей, которым нужно обосновать необходимость закрытия театра. Больше в статье и популистской демагогии. Начинается она с того, что  700 советских профессиональных театров откликнулись на годовщину Октября, только один театр Мейерхольда оказался без спектакля, приуроченного к этой дате. После такого заявления-доноса Керженцев останавливался на творческом пути Мейерхольда, излагая события в резко-обвинительном духе. Говоря о дореволюционной деятельности Мейерхольда, Кержецев утверждал, что вся она сводилась «к борьбе против реалистического театра, за театр условный, эстетский, мистический, формалистический, т.е. чуравшийся действительной жизни. В.Мейерхольд шел в этом случае по пути с той частью русской интеллигенции,  которая в период царской реакции бросилась в объятия мистики, символизма и богоискательства и пыталась этими средствами одурманивать и развращать рабочий класс».

  После революции, по словам Керженцева, Мейерхольд, возглавляя Театральный отдел Наркомпроса и создав собственный театр, «подымает чрезвычайную шумиху, провозглашая будто Октябрьская революция в театре начинается... с момента появления В.Мейерхольда в Москве»; он «и его приспешники создают смехотворную, но политически-враждебную теорию, будто не Октябрьская революция обеспечила все основные условия для строительства социалистического театра»; они «пытаются изобразить из себя единственных представителей настоящего советского театра, пытаются противопоставить свою линию партийному руководству. А на деле, под крикливым лозунгом “театрального октября”, начинают преподносить советскому зрителю политически нечистоплотные пьески»; режиссер  и его театр «дают одну за другой политически-неверные или враждебные постановки»; в первой из них (переделка «Зорь» Верхарна) «театр возвел на героическую высоту меньшевистствующего предателя рабочего класса»; и зрители аплодируют не этому «герою», а тем, кто его обличает. Вторую постановку («Земля дыбом») «В.Мейерхольд посвятил...Троцкому»; «Так, с возвеличенья предателя-меньшевика, с  фимиама бывшему меньшевику и будущему фашисту, начал свою деятельность театр им. Мейерхольда».

   Далее Кержецев довольно подробно рассказывает о более поздних постановках театра, о пьесах классического наследства, которые в нем ставились, о произведениях советских драматургов. Рассказ всё время сопровождается уничтожающими репликами: «кривое формалистическое зеркало»,  «советская действительность давалась грубо искаженно и издевательски», «карикатура на советскую деревню», «игнорировала руководящую роль партии», «троцкистская
560концепция», «клевета на советскую семью», «политическое выступление против линии партии».

   Керженцев называет   пьесы «старого классического репертуара», которые ставил театр, но они «показывались зрителям в кривом формалистическом зеркале». Для постановки их характерно «изощренное перекручивание текста», «трюкачество и всякого рода выверты».

   Работа Мейерхольда с советскими драматургами «оказалась совершенно бесплодной». Он ставил пьесы, которые, «как правило, никогда не ставились в других советских театрах». Поставщиками Мейерхольда «оказались господа Эрдман, Третьяков, Безыменский и др.». «Мейерхольд хвастал, что он поставит еще пьесы Бруно Ясенского, поэта Корнилова и т.п.». О том, что в последнее время советские пьесы вообще исчезли из репертуара театра.

     Керженцов довольно подробно останавливается на постановке пьесы «Одна жизнь»: «спектакль оказался позорным политическим и художественным провалом», «пролетарский оптимизм, бодрость, идейная устремленность революционной молодежи, – не нашли никакого отражения в спектакле»; пьеса резко исказила «весь характер оптимистического, живого произведения Островского. Основной темой спектакля являлась фатальная обреченность бойцов революции <...> В результате появилась политически-вредная и художественно-беспомощная вещь». Керженцев пишет, что «Правда» еще в 28 г. критиковала театр Мейерхольда, что в 33 г., во время партийной чистки, «отмечался уход театра от советской действительности» и «нездоровая обстановка в нем»; театру Мейерхольда неоднократно помогали, надеясь, что он выпутается «из своих ошибок и выберется на настоящую дорогу»; но Мейерхольд не сделал выводов, отнесся к критике «по обыкновению, несерьезно и безответственно»; он оказался в полной изоляции, привел театр «к полнейшему идейному и художественному краху <...> Такой театр для советского искусства излишен, такой театр советскому зрителю не нужен».

     Статья била наповал. По сути дела она включала Мейерхольда в список «врагов народа». В обстановке 37 г. она была призывом к расправе, своего рода смертным приговором. И хотя в ней неоднократно подчеркивался формализм Мейерхольда, его творческие недостатки, главное было не в этом. Все время на первом месте стоят обвинения  политического, идейного характера.  Трудно предположить, что Керженцев являлся инициатором. Он,  вернее всего, выполнял приказ сверху. Не случайно он посылает все эти материалы Сталину и Молотову. Среди них проект постановления Политбюро «О ликвидации государственного театра им. Вс. Мейерхольда». Проект состоит из трех пунктов: 1. Утвердить приказ Комитета по делам искусств. 2.Строящееся здание театра передать в ведение Комитета для использования его как концертного зала и репетиционного помещения государственных музыкальных коллективов. 3.опубликовать в «Правде» статью Керженцева. Все материалы  обозначены грифом «Секретно». Дело сделано. Чужими руками. Любопытно, что Керженцев в 23 г. опубликовал восторженную статью о театре Мейерхольда, Театр с тех пор в основном не изменился. Изменился Керженцев. Теперь он стал начальством и выслуживался. А вернее, получил нужные указания. С 22 по 25 декабря в театре Мейерхольда шло обсуждение статьи Керженцева. Но это –  «для проформы». Судьба театра (да и режиссера) заранее решена, на «самом высоком уровне».  7 января 38 г. театр был закрыт решением Комитета по делам Искусств (и здесь Сталин захотел отмежеваться). В июле 39 г.
561Мейерхольд  был арестован. Его пытали. По слухам, в списке  осужденных Сталин собственноручно рядом с фамилией Мейерхольда  поставил значок, обрекающий на смерть. Смертный приговор приведен в исполнение в феврале 40 г. После смерти Сталина, 26 сентября 55 г., Главный режиссер театра им. Маяковского Н.П. Охлопков обращается в Генеральную прокуратуру с заявлением о реабилитации Мейерхольда.  Аналогичные заявления подали и другие видные театральные деятели. Видимо, в их присутствии вопрос о реабилитации Мейерхольда решался в ЦК. В 55 г. Верховный Суд СССР посмертно реабилитировал Мейерхольда (Бох75-81).

Остановимся на цензурных мытарствах М. Булгакова.  У меня возникал вопрос: в рамках какого периода рассказывать о них? Основные непосредственные столкновения его с цензурными инстанциями относятся к 20-м годам. Но ведь он жил и напряженно работал до конца 30-х, и главное его произведение, роман «Мастер и Маргарита», который долго не мог быть напечатан в СССР, написан именно в 30-х годах.  Говоря о Булгакове, неизбежно приходишь к теме «Булгаков и Сталин», имеющей непосредственное отношение к предмету нашего курса. Автор предисловия к книге «Михаил и Елена Булгаковы. Дневник Мастера и Маргариты» (М., 2001) В.Лосев  пишет об этом: «Между Булгаковым и Сталиным шла многолетняя, затяжная, напряженnейшая психологическая борьба. При этом каждая из сторон прекрасно понимала,  что противник достался не из легких. Конечно, борьба эта была не равной: почти все средства управления ситуацией находились в руках Сталина. Но с точки зрения нравственной – несомненное преимущество имел писатель» (6). Лосев обращает внимание на три обстоятельства: 1. Сталин сохранил писателю жизнь; в условиях абсолютного беззакония, неслыханной кровожадности тирана, в отношении к своему врагу, творчески активному и непреклонному   –  факт, из ряда вон выходящий. 2.Сталин сумел оценить талант Булгакова, его особое, выделяющееся дарование. 3.Он хотел использовать этот талант в своих целях. Надежды Сталина не осуществились. Булгаков не собирался изменять своей творческой и жизненной позиции и свою «писательскую задачу в условиях неимоверной трудности старался выполнить как должно» (из письма брату Николаю от 21 февраля 30 г.). В «Письме Правительству СССР» он  открыто заявлял: «Попыток <...> сочинить коммунистическую пьесу я  даже не производил, зная заведомо, что такая пьеса у меня не выйдет». Известно, что Политбюро ЦК семь раз принимало решение по произведениям Булгакова – случай уникальный, свидетельствующий о том, что к Булгакову  приковано внимание не только Сталина, но и его партийного аппарата, органов политического сыска (6-7).

  Не скрывает своих взглядов на свободу  слова, цензуру Булгаков и в письме Сталину: «Борьба с цензурой, какой бы она ни была и при какой власти она ни существовала, мой писательский долг, так же как и призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы (жирно подчеркнуто Ягодой -ПР). Если какой-либо писатель станет уверять, что она не нужна, он уподобится рыбе, которая будет уверять, что ей не нужна вода».

    Уже в начале 20-х гг. Булгаков понимает  лживость сообщений официальной печати. 26 января 22 г. он записывает в дневнике по поводу смерти Короленко (Марг 21): «Не отметил, что смерть Короленко сопровождалась в газетах обилием заметок. Нежности». В комментариях отмечается, что смерть Короленко вызвала множество статей в «Правде», «Известиях», других газетах («Совесть русского общества»,                     
      562«Гуманист нашего времени» и т.п.). По рукам между тем ходили копии писем Короленко Луначарскому, в которых выражалось резко отрицательное отношение к «красному террору». Булгаков был прекрасно осведомлен о позиции Короленко и понимал лицемерность официальных «нежностей»  по поводу его смерти (469).

:   В подобном же духе выдержаны записи об откликах советских газет на западные события («Наши газеты всячески раздувают события»), о демонстрации по поводу убийства Воровского («12-го в Москве была грандиозно инсценированная демонстрация»), об освещении международных  новостей в советских газетах («В ''Правде'' и других органах начинается бряцание оружием по поводу Германии»),  о речи Троцкого в «Известиях» (25,39, 29,32-3). О способностях большевиков организовывать массовые «шоу» Булгаков писал в фельетоне «Бенефис лорда Керзона» (470)

  Но непосредственные столкновения Булгакова с цензурой начинаются во второй половине 20-х гг. К этому времени  он уже хорошо известен. С лета 22 г. он печатается в ряде журналов, в частности в «Гудке». В 24 г. он  публикует «Дьяволиаду» и «Роковые яйца» в альманахе «Недра» (42, 65). Успех ему приносит роман «Белая гвардия».  Значительная часть романа напечатана в журнале «Россия»,  закрытого до окончания публикации. Ведутся переговоры о публикации в «Недрах» романа целиком. В 25 г. Булгаков написал повесть «Собачье сердце», не напечатанную и изъятую во время обыска.

    В апреле 25 г. Московский Художественный театр предложил Булгакову инсценировать роман «Белая гвардия». Булгаков сразу же согласился (он уже написал черновой набросок пьесы). 15 августа пьеса представлена театру, а в сентябре состоялась ее первая читка. Но в октябре дело осложнилось в связи с отрицательным отзывом Луначарского. Нарком просвещения знал произведения Булгакова, ценил их, но пьеса ему не понравилась: «Я внимательно перечитал пьесу ''Белая гвардия”. Не нахожу в ней ничего недопустимого с точки зрения политической <...> Я считаю Булгакова очень талантливым человеком, но эта его пьеса исключительно бездарна <...> ни один средний театр  не принял бы этой пьесы именно в виду ее тусклости, происходящей, вероятно, от полной драматической немощи или крайней неопытности автора» (470). После такого отзыва наркома просвещения 14 октября проведено  экстренное совещание репертуарно-художественной коллегии МХАТа, принявшее решение о необходимости «коренной переделки пьесы для постановки на  Большой сцене театра. На Малой сцене пьеса может идти после сравнительно небольших переделок» (479). Судя по всему, требовали переделок не только художественного, но и идейного  характера. 4 июня 26 г. Булгаков посылает письмо в совет и дирекцию МХАТа: «Сим имею честь известить, что я не согласен на удаление Петлюровской сцены из пьесы моей “Белая гвардия”. Мотивировка: Петлюровская сцена органически связана с пьесой. Также не согласен я на то, чтобы при перемене  заглавия пьеса была названа ''Перед концом’’. Также не согласен я на превращение 4-х актной пьесы в 3-х  актную. Согласен совместно с Советом Театра обсудить иное название для пьесы ''Белая гвардия". В случае если театр с изложенным в этом письме не согласится, прошу пьесу "Белая гвардия" снять в срочном порядке» (59). Ответ не робкого начинающего драматурга, а уверенного, принципиального автора, не желающего идти на компромисс, своего рода ультиматум, адресованный дирекции театра. Казалось, после него договор о постановке «Белой гвардии» перечеркнут. Но этого
563не случилось: пьеса чрезвычайно понравилась, прежде всего артистам, и они настояли на дальнейшей работе с ней (480).

   Но нужно было еще согласовать вопрос с Главреперткомом. Он также требовал переделок: «сцена в гимназии должна быть подана не в порядке показа белогвардейской героики, а в порядке дискредитации всего белогвардейского движения». Как раз в это время один из друзей писателя обратился к нему с мольбой – ничего больше не переделывать в пьесе: «Самое сильное и лучшее в пьесе – сцена в гимназии. Ни за какие блага мира не соглашайся пожертвовать ею... Образ Алеши нельзя видоизменять ни в чем. Прикасаться к нему кощунственно... Театр уже достаточно коверкал пьесу». Главреперткому сообщили, что все его директивы будут учтены, и продолжали работать над пьесой, названной «Дни Турбиных». Всё же часть Петлюровской сцены пришлось  изъять (избиение и гибель еврея), несмотря на яростное сопротивление Булгакова (482). 

  23 сентября 26 успешно прошла генеральная репетиция, а   5-го  октября состоялась премьера. Это было первое советское произведение, поставленное МХАТом.  Огромый успех. Его сравнивали с успехом чеховской «Чайки. В октябре «Дни Турбиных» поставили 13 раз, в ноябре – 14.  Восхищение зрителей. Многочисленные жаркие дискуссии. Летом 34 г Булгаковы отметили своеобразный юбилей – 500-ый спектакль «Дней Турбиных» (169).

  И в то же время – невероятная злоба врагов, в том числе в печати.   Резко отрицательные отзывы. Доносы в ОГПУ. В октябре статья в «Правде»:  «Гражданская война на сцене МХАТ».  В ней содержался призыв «дать отпор булгаковщине».  В «Открытом письме» А.Безыменский заявлял, что людей, подобных героям пьесы, «благородных и негодяев, мы расстреливали. Мы расстреливали их на фронтах и здесь, могучей рукой, именуемой ВЧК и руководимой нашим замечательным Феликсом» (483-84).  Булгаков внимательно прочитывал все эти ругательные материалы, делал вырезки, некоторые фразы подчеркивал и подклеивал в альбомы – тематические и общие. И составлял списки своих врагов («чтоб знали!»). Один так и назывался: «Список врагов М.Булгакова по Турбиным». На другом, более полном, приписка Е.С. Булгаковой: «Авторы ругательных статей о Мише (см. толстую книгу вырезок, составленную Мишей)» (484). По подсчетам Булгакова из 301 отзыва за долгие годы его творчества 298 были негативными, большинство крайне агрессивные, граничащие с доносом (Волк191).  Один из них: «Прежде, чем говорить о самой пьесе, я остановлюсь на личности Михаила Булгакова. Что представляет он из себя? Да типичнейшего российского интеллигента, рыхлого, мечтательного и, конечно, в глубине души “оппозиционного” <...> При обусловленных художественных достоинствах <...>  пьеса Булгакова никчемна с чисто идеологической стороны. “Дни Турбиных” смело можно назвать апологией белогвардейцев <...> Как можно отнестись к тому, что на сцене гостеатров каждый день публично восхваляются бывшие контрреволюционеры?»; «В нескольких местах пришлось слышать, будто Булгаков несколько раз вызывался (и даже привозился) в ГПУ, где по 4 и 6 часов допрашивался. Многие гадают, что с ним теперь сделают: посадят ли в Бутырки, вышлют ли в Нарым или за границу» (Марг484-85).

  Доносы на Булгакова в ГПУ. Слежка за ним. Она началась еще до постановки «Дней Турбиных». А 7 мая 26 г. в квартире Булгакова был произведен обыск, взяты машинопись повести «Собачье сердце» и три тетради написанных от руки черновых
564мемуаров «Мой дневник». 18 мая Булгаков в заявлении об этом в ОГПУ просит о возвращении конфискованного материала, так как он необходим «мне в срочном порядке для дальнейших моих литературных работ». Ответа не последовало. Об этом же материале идет речь в заявлении 24 июня 26 г. на имя председателя Совета Народных Комиссаров с «убедительной просьбой» о возвращении «Дневника» и повести (59-60). Как выяснилось позже, некоторые члены Политбюро, включая Сталина и Молотова, с интересом читали дневник Булгакова (481). Позднее Булгаков делает неоднократные попытки получить обратно конфискованные бумаги. 28 мая 28 г. Горький вернулся в Россию и Булгаков, видимо чуть позже, обратился к нему за помощью. Сохранилась доверенность Булгакова от 6 июля 28 г., выданная Е.П.Пешковой, на получение дневника и повести: «Рукописи мои – три тетради под заглавием ''Мой дневник'', писанные от руки, и экземпляр моей повести ''Собачье сердце'', писанный на машинке, – которые находятся в ОГПУ и которые, по сообщению А.М.Горького, мне обещали вернуть, доверяю получить Екатерине Павловне Пешковой» (Марг 487). Последняя в записке Булгакову от 14 августа того же года сообщала: «О рукописях ваших я не забыла и два раза в неделю беспокою запросами о них кого следует». ОГПУ возвращать отобранное не торопилось, да и неизвестно, там ли были в это время дневник и повесть. Их вернули только где-то в промежутке между декабрем 28 и мартом 29 гг., да еще после письма Булгакова от 18-19 августа заместителю председателя коллегии ОГПУ Ягоде, со ссылкой на Горького: тот «дал мне знать, что ходатайство его успехом увенчалось, и рукописи я получу. Но вопрос о возвращении почему-то затянулся» (Марг71, 487-78).

  А 22 сентября 26 г. Булгаков был вызван на допрос в ОГПУ, как раз перед генеральной репетицией «Дней Турбиных». Сохранившийся протокол допроса дает представление о творчестве писателя первой половины 20-х гг. Он свидетельствует, что писатель не скрывает своего враждебного отношения к советской власти, сочувствия к белому движению: «В своих произведениях я проявлял критическое и неприязненное отношение к Советской России <...> Мои симпатии были всецело на стороне белых, на отступление которых я смотрел с ужасом и недоумением <...> ''Повесть о собачьем сердце'' не напечатана по цензурным соображениям. Считаю, что произведение <...> вышло гораздо более злостным, чем      я предполагал, создавая его, и причины запрещения печатания мне понятны». На вопрос, есть ли политическая подкладка в «Собачьем сердце» Булгаков отвечает: «Да, политические моменты есть, оппозиционные к существующему строю». Писатель объясняет, почему он не может писать на крестьянские темы и о рабочем классе; «Значит, я могу писать только из жизни интеллигенции в Советской стране. Но склад моего ума сатирический. Из-под пера выходят вещи, которые порою, по-видимому, остро задевают общественно-коммунистические круги. Я пишу по чистой совести и так, как вижу! Отрицательные явления жизни в Советской стране привлекают мое пристальное внимание, потому то в них я инстинктивно вижу большую пищу для себя (я - сатирик)». На вопрос о фамилиях лиц, бывавших в кружке «Зеленая лампа», Булгаков отказывается отвечать «по соображениям этического порядка» (64-66). Ответы смелые и независимые. Булгаков не считает нужным лгать, оправдываться. Он говорит правду. Вполне достаточную для того, чтобы «заработать срок». Но пока ведь еще 20-е, а не 30-е годы. К тому же судьба Булгакова решается в более высоких инстанциях.

          565  Но слежку за Булгаковым не прекращали. Один из агентов писал в июле 26 г.: «По поводу готовящейся к постановке пьесы Булгакова ''Белая гвардия'', репетиции которой уже идут в Художественном театре, в литературных кругах высказывается большое удивление, что пьеса эта пропущена Реперткомом, так как она имеет определенный и недвусмысленный белогвардейский дух. По  отзывам людей, слышавших эту пьесу, можно считать, что пьеса, как художественное произведение, довольно сильна  и <...> имеет определенную цель вызвать сочувствие по адресу боровшихся за свое дело белых <...> Литераторы, стоящие на советской платформе, высказываются о пьесе с возмущением, особенно возмущаясь тем обстоятельством, что пьеса будет вызывать известное сочувствие к белым. Что касается антисоветских группировок, то там большое торжество по поводу того, что пьесу удалось протащить через ряд ''рогаток''. Об этом говорится открыто» (482-83).

   Трудно сказать, долго ли  медлили бы с арестом Булгакова и как бы сложилась его дальнейшая судьба,  но неожиданно в нее вмешался Сталин. Он посмотрел пьесу «Дни Турбиных» и она ему понравилась. Мало того – он смотрел ее 15 раз, случай совершенно необыкновенный. Алексея Турбина играл  Николай Хмелев. Сталин буквально влюбился в него, говорил Хмелеву, что тот даже снится ему в этой роли (438) . Он увидел в Алексее Турбине в исполнении Хмелева свой идеализированный портрет. Пьеса же как бы открывала для Сталина окно в мир интеллигенции, пробуждала надежду  перетянуть ее на сторону советской власти. При этом Сталин понимал, что пьеса совсем не просоветская. «Против шерсти берет», – говорил он об авторе. Однажды пренебрежительно - снисходительно  заметил: «На безрыбье даже ''Дни Турбыных'' рыба», но при этом добавил, что пьеса «не так уж плоха, ибо она дает больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителей от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: если даже такие люди, как Турбины, должны сложить оружие и покориться воле народа, признав свое дело окончательно проигранным,  –  значит большевики непобедимы».  В ответ на нападки особенно рьяных противников Булгакова Сталин отвечал: «Я   не могу требовать от литератора, чтобы он обязательно был коммунистом и обязательно проводил партийную точку зрения»(Волк199).

    Такое восприятие, возможно, сохранило жизнь Булгакова, спасло его от ареста, а «Дни Турбиных» от запрещения. Они продолжали ставиться. Но сталинское благоволение в малой степени отразилось  на цензурной истории других произведений Булгакова. 17 октября 26 г. состоялось заседание Главреперткома о разрешении к постановке пьесы М.А.Булгакова «Зойкина квартира» (в исполнении студией им. Вахтангова). Пьесу   решено  разрешить, «несмотря на недостатки», при внесении «двух коррективов»: «а) показать, что отлично о всем осведомленный МУР своевременно не дал возможности преступникам скрыться; б) оттенить социальную природу выводимых в постановке китайцев». Разрешение не было окончательным: после исправления текста  следовало снова представить  его на утверждение. В конце октября 26 г., через три недели после премьеры в МХАТе «Дней Турбиных», в театре Вахтангова   поставлена «Зойкина квартира», а в декабре 28 г. в Камерном театре  сыграна комедия «Багровый остров». Полный успех у зрителей и неизменное осуждение главреперткомовским начальством. «Зойкина квартира» была показана лишь несколько раз, только в Москве. 12 ноября 26 г. Главрепертком разослал  телеграфное указание о запрете постановки  пьесы вне Москвы. Автора обвиняли в том, что он «воспевает  ''белогвардейский дух'' и яростно ненавидит новую власть».

566Особую ярость вызвал «Багровый остров», в котором в памфлетной форме выведен чудовищный монстр – Главрепертком. В письме «Правительству СССР» Булгаков писал по этому поводу: «Я не могу судить, насколько моя пьеса остроумна, но я сознаюсь в том, что в пьесе  действительно встает зловещая тень, и  это тень Главного Репертуарного Комитета. Это он воспитывает илотов, панегиристов и запуганных “услужающих”. Это он убивает творческую мысль. Он губит советскую драматургию и погубит ее ... когда германская печать пишет, что “Багровый остров''  – это первый призыв к свободе печати <...> она пишет правду. Я в этом сознаюсь. Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, мой писательский долг, так же как и призывы к свободе печати». «Багровый остров» увидел свет только после нескольких генеральных репетиций. (Бох449, 626). Обе пьесы вскоре изъяты из репертуара. И только в конце 60-х годов  они; как и другие пьесы Булгакова, вновь увидели сцену, иногда в измененном, сглаженном виде. Об этом сообщал в серии статей в газете «Гардиан» профессор международной экономики университета Глазго А.Ноув, о чем 15 июля 69 г. Главлит сообщал в ЦК...: «Ноув отмечает, что пьеса Булгакова “Дни Турбиных” очень плохо поставлена в МХАТе, актеры играют плохо, в тексте  сделаны изменения <...> русские считают, что это было сделано намеренно, так как администрация театра боится представить белогвардейскую семью в благоприятном свете. Ноув высказывает сомнение в правильности такого суждения. С большой похвалой Ноув отзывается о спектакле “Бег” в театре им. Ермоловой, отмечая, что в тексте пьесы не было сделано никаких изменений, что были учтены также указания Булгакова к спектаклю» (Бох578. См о цензуре пьес Булгакова Л.Яновская. Творческий путь Булгакова.М.,83; А.Смелянский. Михаил Булгаков в Художественном театре. М.89 и др.).

   В это же время (26-28 гг.) Булгаков работает над пьесой  «Рыцарь Серафимы» («Изгои»), многократно переделывая текст. К осени 27 г.  она закончена и получила новое название – «Бег». В январе 28 г. состоялась читка пьесы в МХАТе в присутствии К.С. Станиславского. Тот целиком одобрил пьесу, но заняться ее постановкой из-за перегруженности не мог. «Бег» перешел к В.И.Немировичу-Данченко, который долгое время не был в Москве и даже не  знал истории постановки «Дней Турбиных».

    Итак, пьесу «Бег» готовили к постановке в МХАТе.  Одновременно Булгаков в Одессе заключил договор на постановку «Бега» с Киевским государственным русским театром. Хотели издавать и ставить пьесу за границей (письмо Булгакова к директору издательства С.Фишера в Германии от 19 сентября 28 г., письмо директора театра Русской драмы в Риге от 29 февраля 28 г. Они интересуются новой пьесой, хотят ее поставить. А разрешения цензуры все нет) (Марг72-4,488-9). Главрепертком решительно отверг пьесу, по мотивам политическим. Зато неожиданно разрешили «Багровый остров». 27 сентября Булгаков писал об этом Е.И.Замятину: «Написан “Бег”. Представлен. А разрешен “Багровый остров”. Мистика. Кто? Что?  Почему? Зачем? Густейший туман окутывает мозги» (73)      

    Примерно в середине февраля Булгаков подает заявление о двухмесячной поездке за границу. Он понимал, что скорее всего поездку ему не разрешат и  решил подстраховаться, запросив у Общества писателей в Париже визу на въезд во Францию. Его просьба была удовлетворена, и французское посольство в Москве послало  31 мая 28 г. Булгакову уведомление: «Французское посольство уведомляет
567Вас о том, что им получено разрешение визировать паспорта Михаила Афанасьевича Булгакова с супругой». Посольство просило прислать паспорта. Но еще  до этого Булгаков получил бумагу другого содержания и из другой инстанции: «... Настоящим Административный отдел Моссовета объявляет, что в выдаче разрешения на право выезда за границу Вам отказано» (Марг485-86).

   Позднее с «Бегом» как будто наладилось.  9 октября 28 г. происходит новая читка пьесы в МХАТе. Читал сам автор. Во время чтения часто раздавался одобрительный смех. Затем началось обсуждение. Резолюция Главреперткома от 9 мая 28 г., осудившая «Бег», подверглась резкой критике. Горький, выступивший на обсуждении, сказал: « “Бег” – великолепная вещь, которая будет иметь анафемский успех, уверяю вас». Его поддержал начальник Главискусства А.Свидерский. Немирович-Данченко, который вел обсуждение, в заключительном слове согласился с ними. Он подробно остановился на возможных поправках. Создалось впечатление, что одержана победа. 10 октября начались репетиции «Бега». 11 октября в «Правде» опубликовано официальное сообщение: «МХАТ принял к постановке “Бег” Булгакова». На радостях Булгаков отправился в Тифлис. Но Главрепертком и не думал сдаваться. Его поддержала пресса. К тому же 13 октября Горький по решению врачей срочно выехал в Италию: МХАТ потерял самого влиятельного своего защитника. 15 октября председатель Главреперткома Ф.Раскольников отправил в ЦК донос на Свидерского: «На заседании коллегии... в присутствии беспартийной части аппарата Главискусства, представителей МХАТ-1 и газетных корреспондентов тов. Свидерский заявил, что Главрепертком ''душит творчество авторов'' и ''своими бюрократическими методами регулирования обостряет репертуарный кризис”».

   22 октября Главрепертком повторил свое прежнее решение о запрещении пьесы. Мнение Свидерского не было принято во внимание, хотя он заявлял, что «Бег» окажется лучшим спектаклем сезона. Не повлияло на решение и сообщение И.Судакова, что он читал «Бег» «в очень высокой аудитории, где пьеса нашла другую оценку». По словам Судакова, атмосфера на заседании Главреперткома была «совершенно кровожадной»; лидеры РАППа –  Л.Авербах, В.Киршон,  другие задавали тон обсуждению. Отрицательное решение Главреперткома послужило сигналом прессе, предпринявшей массированную атаку на пьесу, ее автора, МХАТ. Это сказалось и в сводках осведомителей. В агентурном донесении от 25 октября сообщалось: «В литературных и  артистических кругах Ленинграда усиленно обсуждался вопрос о постановке <...> новой пьесы Булгакова ''Бег''. Это известие произвело сильное впечатление как на сов. общественность, так и на круги, враждебные соввласти. У Булгакова репутация вполне определенная. Советские <...> люди смотрят на него как на враждебную соввласти единицу, использующую максимум легальных возможностей для борьбы с советской идеологией. Критически и враждебно относящиеся к соввласти буквально “молятся” на Булгакова, как на человека, который, будучи явно антисоветским литератором, умудряется тонко и ловко пропагандировать свои идеи <...> можно с несомненностью утверждать, что независимо от процента антисоветской дозы пьесы “Бег”, ее постановку можно рассматривать как торжество и своеобразную победу антисоветски настроенных кругов» (Марг 491-92). В данном случае советская печать и общественное мнение оказались не менее враждебными Булгакову, чем официальные цензурные инстанции.

568А писатель продолжает свои попытки добиться разрешения на поездку за границу. В июле 29 г. он направляет заявление Сталину, Калинину, Свидерскому и Горькому о своей литературной судьбе. Там идет речь и о запрещении «Бега»: «В настоящее время я узнал о запрещении к представлению “Дней Турбиных” и “Багрового острова”. “Зойкина квартира” была снята после 200-го представления в прошлом сезоне по распоряжению властей. Таким образом, к настоящему театральному сезону все мои пьесы оказываются запрещенными, в том числе и выдержавшие 300 представлений “Дни Турбиных”. В 1926-м году в день генеральной репетиции “Дней Турбиных” я был в сопровождении агента ОГПУ отправлен в ОГПУ, где подвергся допросу». Далее Булгаков сообщал про обыск, про  конфискацию дневника и повести «Собачье сердце», про запрещение «Записок на манжетах», «Дьяволиады», про запрет в публичном выступлении «Похождений Чичикова», про то, что роман «Белая гвардия» был «прерван печатанием», а «Дни Турбиных» и «Зойкина квартира» были украдены и увезены за границу. «По мере того как я выпускал в свет свои произведения, критика в СССР обращала на меня все большее внимание, причем ни одно из моих произведений, будь то беллетристическое произведение или пьеса, никогда и нигде не получало не только  ни одного одобрительного отзыва, но, напротив, чем большую известность приобретало мое имя в СССР и за границей, тем яростнее становились отзывы прессы, принявшие наконец характер неистовой брани. Все мои произведения получили чудовищные, неблагоприятные отзывы, мое имя было ошельмовано не только в периодической прессе, но и в таких изданиях, как Б. Сов. Энциклопедия и Лит. энциклопедия. Бессильный защищаться, я подавал прошения о разрешении, хотя бы на короткий срок, отправиться за границу. Я получил отказ». Булгаков пишет и о ряде других отказов подобного рода. «К концу  десятого года силы мои надломились, не будучи  в силах более существовать, затравленный, зная, что ни печататься и ставиться более в пределах СССР мне нельзя, доведенный до нервного расстройства, я обращаюсь к Вам и прошу Вашего ходатайства перед Правительством СССР ОБ ИЗГНАНИИ МЕНЯ ЗА ПРЕДЕЛЫ СССР ВМЕСТЕ С ЖЕНОЮ МОЕЙ Л. Е. БУЛГАКОВОЙ, которая к прошению этому присоединяется» (Марг75-76).

     30 июля Булгаков  просит Свидерского  направить его заявление Правительству СССР, а 3 сентября кратко извещает о своем обращении к правительству секретаря ЦИК Союза ССР А.С.Енукидзе и Горького. Последнего он просит поддержать его ходатайство и добавляет: «мое утомление, безнадежность безмерны. Не могу ничего писать. Всё запрещено, я разорен, затравлен в полном  одиночестве. Зачем держать писателя в стране, где его произведения не могут существовать? Прошу о гуманной резолюции – отпустить меня» (80-81). 2 октября Булгаков пишет заявление в правление Всероссийского Союза писателей. Краткое, без мотивировки: «Прошу меня из числа членов Всероссийского Союза Писателей исключить» (81). В комментариях указывается, что заявление – не только ответ на травлю Булгакова, но и выражение солидарности с Е.Замятинын и Б.Пильняком, которых в это время преследовали в связи с выходом за границей романа «Мы» Замятина и «Красного дерева» Пильняка. О выходе из Союза писателей заявили также Ахматова и Федин. Близок к разрыву с Союзом... был и  Андрей Белый (494).

   Ознакомившись с заявлением Булгакова, Свидерский 30 июля посылает секретарю ЦК А.П.Смирнову записку: «Я имел продолжительную беседу с Булгаковым. Он
569производит впечатление человека затравленного и обреченного. Я даже не уверен, что он нервно здоров. Положение его действительно безысходное. Он, судя по общему впечатлению, хочет работать с нами, но ему не дают и не помогают в этом. При таких условиях удовлетворение его просьбы является справедливым». 3 августа Смирнов направил письмо Булгакова и записку Свидерского Молотову, приводя и свою точку зрения: «Посылаю вам копии заявления литератора Булгакова и письма Свидерского – прошу разослать их всем членам и кандидатам Политбюро. Со своей стороны, считаю, что в отношении Булгакова наша пресса заняла неправильную  позицию. Вместо линии на привлечение его и исправление – практиковалась только травля, а перетянуть его на нашу сторону, судя по письму т.Свидерского, можно. Что же касается просьбы Булгакова о разрешении ему выезда за границу, то я думаю, что ее надо отклонить. Выпускать его с такими настроениями за границу – значит увеличить число врагов. Лучше будет оставить его здесь, дав АППО ЦК (Агитпропу - примеч. комментатора) указания о необходимости поработать над привлечением его на нашу сторону, а литератор он талантливый и стоит того, чтобы с ним повозиться...» (493).   Положение Булгакова и на самом деле было крайне бедственное. Он не преувеличивал своих несчастий, желая произвести впечатление на читателей его письма. О своем положении он пишет в той же тональности брату 24 августа 29 г., 16 января и 21 февраля 30 г.: «положение мое неблагополучно. Все мои пьесы запрещены к представлению в СССР, и беллетристической ни одной строки моей не напечатают. В 1929 г. совершилось писательское мое уничтожение. В сердце у меня нет надежды <...> вопрос моей гибели это лишь вопрос срока <...> этой весной я почувствовал усталость, разлилось равнодушие. Ведь бывает же предел<...>»; «я сейчас уже терплю бедствие. Защиты и помощи у меня нет <...> корабль мой тонет, вода идет ко мне на мостик. Нужно мужественно тонуть»; «По ночам я мучительно напрягаю голову, выдумывая средство к спасению. Но ничего не видно»(79-80, 82-83). О тяжелом положении Булгакова говорилось и в агентурной сводке начала 30 г.; в ней сообщалось, что Булгаков бедствует, продал часы (495).

 Начинается история с пьесой «Кабала святош» («Мольер»). Булгаков упоминает о ней, как о последней надежде в письмах к брату 16 января и 21 февраля 30 г.: «В неимоверно трудных условиях во второй половине 1929 г. я написал пьесу о Мольере. Лучшими специалистами в Москве она была признана самой  сильной из моих пяти пьес. Но все данные за то, что ее не пустят на сцену. Мучения с ней продолжаются уже полтора месяца, несмотря на то, что это Мольер, 17-й век, несмотря на то, что современность я в ней никак не затронул. Если погибнет эта пьеса, средства спасения у меня нет» (82).

   19 января 30 г. на заседании литературно-репертуарного комитета МХАТ Булгаков рассказал о содержании пьесы: о светлом, ярком гении Мольера, задавленном черной кабалой святош при полном попустительстве абсолютной, удушающей силы короля. Конечно, пьеса была сугубо современной, самой злободневной из всех пьес, написанных Булгаковым. Аналогии рождались сами собой. Пьеса звучала как автобиография. Но все же речь шла о 17-м веке, о Мольере. Был шанс, что пропустят. Заседание дало общую положительную оценку пьесы. Окончательно вопрос должен был решить пленум худполитсовета МХАТ.

      Осведомители откликнулись на происходящее, высказывая предположение, что пьесу не пропустят. Один из них сообщал, что пьеса принята, но пока лежит в
570Главреперткоме, и её судьба «темна и загадочна». Другой   извещал об обсуждении в Драмсоюзе 18 февраля «будущей запрещенной пьесы (в том, что она будет обязательна запрещена – почему-то никто не сомневался), в цензурном смысле внешне невинной». В донесении отмечалось, что формально, в литературно-драматургическом отношении все выступавшие оценивали пьесу как блестящую, первоклассную, но вокруг идеологической стороны ее возникла страстная полемика. Любопытно, что автор агентурной записки не уловил злободневного звучания «Кабалы святош» (или делал вид, что не уловил): «Ясно, что по теме пьеса оторвана от современности и незначительный антирелигиозный элемент её не искупает её никчемности в нашу эпоху грандиозных проблем соц.  строительства». А вывод, как и у других «доброжелателей» Булгакова:  пьесу разрешать к постановке не следует. Так и произошло. 18 марта 30 г. Булгаков получил извещение Главреперткома о запрещении «Кабалы святош» (494-95).Это переполнило чашу терпения

   28 марта  Булгаков пишет письмо Правительству СССР и просит 2 апреля ОГПУ передать это письмо по адресу. Письмо пространное , 6 страниц, состоящее из 11 пунктов, Некоторые высказывали сомнение в его подлинности (в частности, первая жена писателя, но она, видимо, не знала, что в архиве Булгакова сохранилась машинописная копия письма с точной его датой) (496). Во многом письмо Правительству повторяло содержание письма, направленного в июле 29 г. в адрес Сталина, Калинина, Горького, Свидерского, но доводы в письме Правительству были изложены более подробно; приведены и новые факты (запрещение «Кабалы святош»), и некоторые новые соображения. Письмо подводит итог десятилетней литературной деятельности автора, тем репрессиям, которым он подвергался, травли в прессе, злобной ругани в письмах. Булгаков  приводит ряд цитат. Он пишет  и о запрещении пьесы «Кабала святош»: «18 марта 1930 года я получил из Главреперкома бумагу, лаконически сообщающую, что не прошлая, а новая моя пьеса «Кабала святош» («Мольер») К ПРЕДСТАВЛЕНИЮ НЕ РАЗРЕШЕНА. Скажу коротко: под двумя строчками казенной бумаги погребены – работа в книгохранилищах, моя фантазия, пьеса, получившая от квалифицированных театральных специалистов бесчисленные отзывы – блестящая пьеса <...> Погибли не только мои прошлые произведения, но и настоящие и все будущие. И лично я, своими руками, бросил в печку черновик романа о дьяволе, черновик комедии и начало второго романа “Театр”. Все мои вещи безнадежны». Булгаков вновь просит отпустить его и жену за границу, «ПРИКАЗАТЬ МНЕ В СРОЧНОМ ПОРЯДКЕ ПОКИНУТЬ ПРЕДЕЛЫ СССР». Он обращается «к гуманности советской власти» и просит его – «писателя, который не может быть полезен у себя, в отечестве, великодушно отпустить на свободу».  Появляется и нечто новое, изложенное в пункте 11-том: если его не отпустят за границу и «обрекут на пожизненное молчание в СССР», Булгаков просит Правительство «дать мне работу по специальности и командировать меня в театр на работу в качестве штатного режиссера.  Я именно и точно и подчеркнуто прошу О КАТЕГОРИЧЕСКОМ ПРИКАЗЕ, О КОМАНДИРОВАНИИ, потому что все мои попытки найти работу в той единственной области, где я могу быть полезен СССР, как исключительно квалифицированный специалист, потерпели полное фиаско. Мое имя сделано настолько одиозным, что предложения работы с мой стороны встретили ИСПУГ, несмотря на то, что в Москве громадному количеству актеров и режиссеров, а с ними и директорам театров, отлично известно мое виртуозное знание сцены <...> Я прошу
571о назначении меня лаборантом-режиссером в 1-й Художественный Театр – в лучшую школу, возглавляемую мастерами К.С. Станиславским и В.Н. Немировичем-Данченко. Если меня не   назначат режиссером, я прошусь на штатную должность статиста. Если и статистом нельзя – я прошусь на должность рабочего сцены. Если же и это невозможно, я прошу Советское Правительство поступить со мной, как оно найдет нужным, но как-нибудь поступить, потому что у меня, драматурга, написавшего 5 пьес, известного в СССР и за границей, налицо, в данный момент, нищета, улица и гибель» (84-89). Письмо продиктовано отчаянием. Выбранный вариант в высшей степени рискованный. Но в нем был и трезвый расчет. Трудно сказать, думал ли в данном случае Булгаков, что его выпустят за границу, но в конце своего письма он предлагает альтернативный вариант, приемлемый для властей. Вряд ли он на самом деле всерьез предполагал, что его возьмут на должность статиста или рабочего сцены. Знал он и о том, что Сталин много раз смотрел «Дни Турбиных». Не случайно он посылал свое «письмо Правительству» через ОГПУ. Булгаков понимал, что там обратят на него пристальное внимание. Он оказался прав. Г.Ягода оставил на письме множество жирных карандашных пометок, подчеркивая наиболее важные, с его точки зрения, места. Через несколько дней на письме его рукой была наложена резолюция: «Надо дать возможность работать, где он хочет. Г.Я. 12 апреля» (495).

    5 мая 30 г. Булгаков отправил короткое письмо Сталину: «Многоуважаемый Иосиф Виссарионович! Я не позволил бы себе беспокоить Вас  письмом, если бы меня не заставила сделать это бедность. Я прошу Вас, если это возможно, принять меня в первой половине мая. Средств к спасению у меня не имеется. Уважающий Вас Михаил Булгаков». Письмо сдержанное, не льстивое.  Но, вместе с письмом правительству, которое Сталин наверняка читал, оно открывало путь к компромиссу.   Вероятно, Сталину было приятно получить его. К Булгакову он относился с уважением. К тому же в 25 г. кончил самоубийством Андрей Соболь, а 14-го апреля 30-го застрелился Маяковский. Возможное самоубийство Булгакова было бы совсем не кстати. Сталин не принял Булгакова. Но позвонил ему по телефону 18 апреля. Секретарь Сталина предупредил: «Сейчас с вами товарищ Сталин будет говорить». Булгаков не поверил, подумал, что розыгрыш: « – Что? Сталин? Сталин?. И тут же услышал голос с явным грузинским акцентом. –Да, с вами Сталин говорит. Здравствуйте, товарищ Булгаков   (или – Михаил Афанасьевич – не помню точно).   – Здравствуйте, Иосиф Виссарионович. – Мы ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь...А может быть, правда – вы проситесь за границу? Что мы вам – очень надоели? М.А. сказал, что настолько не ожидал подобного вопроса (да он и звонка вообще не ожидал) – что растерялся и не    сразу ответил:  – Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне Родины. И мне кажется, что не может.  – Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В Художественном театре?  – Да, я хотел бы. Но я говорил об этом, и мне отказали.  – А вы подайте заявление туда. Мне кажется, что они согласятся. Нам бы нужно встретиться, поговорить с вами.   – Да, да! Иосиф Виссарионович, мне очень нужно с вами поговорить. – Да, нужно найти время и встретиться, обязательно, а теперь желаю вам всего хорошего». Разговор со Сталиным дан по воспоминаниям Е.С. Булгаковой, как  он ей рассказан ее мужем вечером 18 апреля. Здесь может быть двойная неточность: и в рассказе Булгакова и в воспоминаниях Елены Сергеевны. Но основное, видимо, передано
572верно. Разве что некоторые детали не совсем точны. Вряд ли столь неожиданным был звонок: ведь Булгаков  просил Сталина о встрече. И вряд ли только от растерянности так ответил на вопрос «очень надоели?», не акцентируя желания уехать за границу. Сталин ведь по сути принял предложение писателя, высказанное в пункте 11 «Письма Правительству». Предшествующее перечисление Булгаковым своих злоключений можно было считать не существенным.  Сталин был, по-своему, прав, говоря: «Вы будете по нему благоприятный ответ иметь». Встречаться с Булгаковым он не собирался. Телефонный звонок был гораздо удобней: можно в любой момент повесить трубку. Каждый из собеседников по-минимуму добился своего.

    А примерно через год, 30 мая 31 г. Булгаков вновь пишет Сталину письмо, на этот раз довольно подробное. Начинает он большой цитатой из Гоголя, закачивавшейся словами о том, «что узнаю цену России только вне России и добуду любовь к ней вдали от нее». Булгаков  просит Сталина «ходатайствовать за меня перед Правительством СССР о направлении меня в заграничный отпуск на время с 1 июля по 1 октября 1931 года». Он уверяет, что не собирается остаться там навсегда, что будет «сугубо осторожен, чтобы как-нибудь нечаянно <...> не отрезать путь назад, не получить бы беды похуже запрещения моих пьес» (93).  Заканчивая письмо, Булгаков вновь  говорит о желании встречи: «писательское мое мечтание заключается в том, чтобы быть вызванным лично к Вам». Он напоминает телефонный разговор в апреле 30-го г., который «оставил резкую черту в моей памяти. Вы сказали: “может быть, вам,  действительно, нужно ехать за границу...”. Я не избалован разговорами. Тронутый этой фразой, я год работал не за страх режиссером в театрах СССР» (93-94).  Фразы о загранице, судя по всему, во время апрельского телефонного разговора Сталин не произносил, хотя слова его: «А может быть, правда –  вы проситесь за границу» можно было при желании истолковать и так, как сделал это Булгаков. Разрешения на заграничную поездку  он не получил, но были разрешены к постановке пьесы «Мольер» и «Мертвые души» и принято решение о возобновлении  спектакля «Дни Турбиных» (498). 3 Октябре,  учитывая поддержку Горького, Главрепертком разрешил постановку «Кабалы святош», фактически без изменений (менялось только название – «Мольер»). Тут же с Булгаковым заключили договоры на постановку МХАТ и Ленинградский Большой драматический театр. Разрешили ставить пьесу и в других городах. Примерно в то же время, осенью 31 г., при содействии Горького, получает разрешение на временный выезд из СССР с сохранением советского гражданства Е.И.Замятин.

  Запись Булгакова в дневнике 30 января 32 г.: «В половине января 1932 г., в силу причин, которые мне неизвестны и в рассмотрение коих я входить не могу, Правительство СССР отдало по МХТ замечательное распоряжение – пьесу “Дни Турбиных” возобновить. Для автора этой пьесы это значит, что ему – автору – возвращена часть его жизни. Вот и всё» (103). Один из писателей, бывший в курсе литературных и театральных дел, писал в дневнике об этом: на просмотре «Страха» Эрдмана «присутствовал хозяин» (т.е. Сталин); пьеса ему не понравилась, и в разговоре с представителями театра он заметил: «вот у вас хорошая пьеса “Дни Турбиных”  – почему она не идет?” Ему смущенно ответили, что пьеса запрещена; “Вздор, – возразил он,  –  хорошая пьеса, ее нужно ставить, ставьте”. И в десятидневный срок было дано распоряжение восстановить постановку...» (501)

573Телефонный разговор со Сталиным произвел на Булгакова большое впечатление. По его словам,   Сталин «вел разговор сильно,  ясно, государственно и элегантно» (Вол201). Е.С.Булгакова вспоминала,  что больше всего занимала писателя мысль о Сталине, о возможном разговоре с ним; желание встретится со Сталиным было у него велико, надежда на такую встречу сохранялась долгие годы (Марг498). Тем более, что Сталин в телефонном разговоре говорил, что «нужно найти время и встретиться обязательно». Для Сталина это была простая вежливость, но Булгаков воспринял его слова всерьез. Мысль о встрече со Сталиным, которому всё можно объяснить и добиться справедливости, стала в какой-то степени для Булгакова навязчивой идеей. О ней он писал В.В. Вересаеву 22-28 июля 31 г.: «Есть у меня мучительное  несчастье. Это то, что не состоялся мой разговор с генсеком. Это ужас и черный гроб <…> Ведь не галлюционировал же я, когда слышал его слова? Ведь он же произне