428 

            Часть вторая. СОВЕТСКАЯ И ПОСТСОВЕТСКАЯ ЦЕНЗУРА.

 

                                       ОГЛАВЛЕНИЕ:

      

           Вместо вступления.

           Глава первая. «Самый человечный человек».  428

           Глава вторая. «Министерство правды».             463

           Глава третья. Реализм по- советски.. Теория.    509

           Глава четвертая. Реализм по-советски. Практика.548

           Глава пятая. Вторая мировая. Ч.1-2.                 608, 655

           Глава шестая. «О Сталине мудром, родном и любимом...»   695

           Глава седьмая. «Оттепель».                                                       763

           Глава восьмая. «Теперь по Брежневу мы движемся вперед...». Ч.1-2.      823, 888

             Глава девятая.  Похороны генсеков.                         945

           Глава десятая. Перестройка, перестройка!.. Беловежская пуща  963.

           Глава одиннадцатая.  Вперед в прошлое. Ч. 1-2.   998,  1029

           Глава двенадцатая. «Адаптированная демократия»

           Заключение.

                                                                             Наша история состоит из мифов  

                                                                                      (Леонид Млечин)

 

                                                                           Прочному и твердому зданию

                                                                           довольно его собственного основания;

                                                                            в опорах и контр-форсах ему нужды нет.

                                                                            Если позыблется оно от ветхости,

                                                                            тогда только побочные тверди ему нужны

                                                                                     (А. Н. Радищев)

                                                                             

                                                                            

 

                                                                              –   Кто ваш орган

                                                                               Здесь читает под землей?

                                                                                Посмотрел редактор хмуро,

                                                                                Нет ли здесь каких примет:.

                                                                              – Кто читает? А цензура?

                                                                                А отдел стенных газет?   

                                                                                 (А. Твардовский) сверить

 

 

                                                                              

                                                                                                    

 

 

                                                                     ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ

 

     429                                                                                   И Ленин великий наш путь озарил,

                                                                                                                Нас вырастил Сталин

                                                                                                                 (из песни о Сталине)

 

  Напоминаю, с чего начинался прошлогодний курс. С заявления о том, что  читаемый курс не история цензуры, а  «из истории...». Нынешний курс тоже не «История...» (что-то цельное,  отработанное, исчерпывающее), а «Из истории...», но  не русской, а советской и постсоветской цензуры. Как и в прежнем, здесь обзор  более узкий, чем в «Истории...»  Но и более широкий: мы будем затрагивать другие способы запрещения, ограничения, подавления свободы слова и мысли, останавливаться на тех событиях, о которых сложилось из-за искажения правды и нагромождения лжи особенно ошибочное представление. Как и прошлогодний курс, нынешний не до конца отработан, является черновиком, требующим еще много труда.  Если время позволит, я буду еще долго продолжать работу над ним.  Он как бы скелет  окончательного варианта, но все же дающий, по-моему, общее представление и о материале, составляющем его предмет, и о моем отношении к этому материалу. 

     Цензура, как и в дореволюционные времена,  – некое правительственное учреждение, с центральным Управлением и отделениями на местах. Но цензурой, в широком смысле этого понятия, как мы уже говорили в начале прошлогоднего курса, нужно считать всю систему установлений, способов ограничения свободы слова. Она осуществляется не только запрещением, ни и поощрением, пропагандой официальной точки зрения, созданием лживой картины мира.  СМИ в тоталитарном государстве –  тоже своеобразный вид цензуры (информация превращается в дезинформацию). Цензура (включающая и самоцензуру) существует в той или иной форме всегда и везде. Она  очень сурова в дореволюционной России. Но в Советском Союзе она приобрела новое качество, стала всеобъемлющей, всесильной.   В условиях тоталитарного режима, массовых репрессий, расправ слова Бернарда Шоу: «Убийство –  крайняя степень цензуры...», приведенные в книге А.Блюма, из афоризма, метафоры превращаются в зловещую реальность. Многие писатели  расстреляны, погибли в тюрьмах и лагерях. Остальные были вынуждены «прикусить язык», писать то, что требовалось. Были и такие, которые пошли по тропинке, протоптанной Эзопом, хотя и их судьба была незавидной.  

    Необходимо учитывать и множественность  цензуры в СССР. Она осуществлялась не  только  специальным   учреждением,  Главлитом, но и многими другими властными инстанциями. В первую очередь  –  партийными (специальный отдел печати в ЦК, члены Политбюро, Секретари ЦК, вплоть до Генерального).  Немаловажную роль играли и «органы безопасности» (ЧК, ГПУ, НКВД, КГБ, МГБ...). В них тоже имелись специальные отделы, курирующие  литературу. Да и все другие властные инстанции считали своим долгом внести вклад в общее дело надзора за печатью. Кроме того цензура была  и предупредительной (ни одно произведение не могло выйти в свет без разрешения цензора, не исключая объявлений, пригласительных билетов, театральных афиш), и карательной (уже после выхода всё могло быть запрещено, виновные  наказывались и т.п.).

     Важно и то, что власти переложили значительную часть цензурных обязанностей на руководство литературных организаций, Союза писателей, на цензоров
       430добровольцев, в роли которых рьяно выступали сами писатели. Такого контроля, как массового явления, пожалуй, не было в досоветской литературе (Булгарины – исключение). Это новшество можно считать одним из важных изобретений, появившимся в рамках советской системы, в процессе формирования «нового человека». Подобные «цензоры» были нередко более придирчивыми, чем официальные. Они служили не за страх, как состоящие на штатных должностях, а за совесть (если в таком случае можно говорить о совести).

   Существенную роль в цензурном контроле играл институт редакторов, хотя редакторы журналов и в досоветское время определенную ответственность несли. В том виде, в каком этот институт  существовал в советский период, его до революции не было. Он изобретен именно после революции. Для этого имелись объективные основания. В литературу пришла огромная масса писателей из народных низов, часто талантливых, но мало образованных. Их произведения нельзя было печатать без литературной правки, без помощи людей образованных и грамотных. Редакторы в данном случае были необходимы. Но и в таком качестве  они приносили не только пользу, но и вред, создавая некий усредненный уровень литературы, дотягивая до него слабых писателей и опуская сильных, своеобразных, неординарных. Редакторы  правили всех по своим представлениям о литературной норме, часто весьма субъективных (они бы и  Толстого так  правили).

        Но этим вред редакторов не ограничивался. Они превращались еще в одну цензурную инстанцию, весьма существенную. Редакторы требовали исправления, удаления, дополнения, внесения всего того, что, по их представлению, было необходимо.  И, прежде всего, они контролировали идеологическую выдержанность произведений. Так и было задумано. Поэтому редактор, пропустивший что-то идеологически крамольное, подвергался, как и автор, взысканию.

       Существовала и цензура читателей, очень активная. Добровольные знатоки произведений литературы и искусства стучали во все инстанции,  требуя заставить, добиться соблюдения должного художественного, а в первую очередь идеологического уровня.

   И, наконец, самоцензура – цензура писателем собственных произведений, угадывающим, к чему могут придраться и старающимся не давать повода к таким придиркам (Б. Слуцкий: «Лакирую действительность, Исправляю стихи. Поглядеть удивительно – и смирны у тихи. Чтоб дорога прямая Привела их к рублю Я им руки ломаю, Я им ноги рублю»). Подобная трагическая необходимость – судьба многих советских писателей, и далеко не самых худших.

   Несколько слов о мифологизации реально происходящего. Она характерна для всех времен, для всех народов. Каждый из нас прекрасно знает мифы античности, средних веков. Так называемая школа «новой хронологии мировой истории» (Н.А. Морозов, А.Т. Фоменко, Г.В. Носовский, Е.А. Габович и др.) вообще утверждает, что многие события античности, средних веков, древней России не существовали, мифологически отражая более поздние времена. В ХУШ –ХlХ веках  мифы продолжают складываться, о различных исторических лицах и фактах . Напомню, например, миф о Наполеоне –  одной «из самых мифологенных фигур новой истории» (см. Л.И. Вольперт. Пушкин в роли Пушкина.  М., 1998, гл. 11-я).)  Мифы бывают апологетическими и обличительными (тот же миф о Наполеоне, мифы о Пугачеве, Стеньке Разине, Лжедмитрии). Они могут формироваться стихийно, как отражение «мнения народа», а могут создаваться сознательно, в частности, по
      431заданию правительства, властей. В последнем случае такой официальный миф может стать всенародным (по крайней мере, отражать мнение большинства народа), так как власть имеет множество средств для его поддержки и борьбы со всей информацией, его опровергающей. Надо отметить, что все государства во все времена, в большей или меньшей степени, способствуют распространению подобного апологетического мифа о себе самом. Так было в дореволюционной России, как и в других странах (вспомним высказывания Бенкендорфа о том, как должна изображаться история прошлого, настоящего и будущего России).

    Изображение история советского (отчасти постсоветского) периода в качественно большей степени, чем описания истории дореволюционной России, других стран построено на мифах, специально насаждаемых государственной властью. Советская цензура –  цензура тоталитарного государства, где все способы массовой информации монополизированы, превращены в средство пропаганды лишь тех сведений, которые были угодны властям. Информация теряет свое содержание, превращается в пропаганду. Все неугодное – запрещено. Все желаемое – «неопровержимая истина», «правда» (так называлась центральная газета и многие другие, сопровождаемые каким-либо эпитетом: Комсомольская, Ленинградская и др.). Инакомыслящие острили: «В “Правде” нет известий, а в ”Известиях” правды». На эту тему существовало немало анекдотов. В газетах  встречается такая рубрика, печатаемая обычно крупными буквами, под шапкой: «Внимание! Дезинформация» (сообщение о какой- либо не понравившейся заграничной публикации). На самом деле эту шапку можно было бы отнести к  самому опровержению,  ко всему содержанию газеты, да и ко всем средствам советской массовой информации.  Создавалась огромная зона двоемирья: мир реальной жизни и мир идеальный, созданный лживой информацией, которой люди верили, хотя она и противоречила их жизненному опыту. Верили, что Советский Союз –   самая счастливая страна, «где так вольно дышит человек», что большинство других стран мира – враги и жизнь там ужасна, что мы боремся за мир, а они  хотят развязать войну и пр. и пр. И что СССР –  самая центральная, важная, главная страна. Это настойчиво вдалбливалось в голову. Начиная с самого раннего возраста, со стихов для детей: «Начинается земля, как известно, у Кремля...» (Маяковский).   Миф о советской прекрасной действительности оказался настолько живуч, что он существует до настоящего времени и очень многие верят в него. А в рамки этого основного мифа входят более частные: о Ленине, о Сталине, о Великой Отечественной войне, ее начале и пр. Демифологизация некоторых из  таких мифов – тоже наша задача.

    В конце 1928 г. П.Витязев (о нем мы будем говорить позднее)   подготовил сборник  «Венок книге». По его просьбе академик Павлов за 8 дней до началa  1929 года, «года великого перелома»,  написал  несколько строчек, которые открывали сборник, о  роли книги в человеческом обществе: «При свободе печати, при борьбе мнений книга –  носительница и сеятельница истины, добрая учительница и воспитательница людей. При зажатом рте печати, при обязательном и официальном миро- и жизнепонимании она же – верное средство одурачивания людей, злой враг  человеческого достоинства». Эти слова относились не только к книге, но и ко всей советской массовой информации. Естественно, сборник был запрещен. Издали его лишь через пятьдесят с лишним лет, в 1982 г., но и тогда цензура потребовала изъять слова Павлова.  Исследователь А.Блюм, материал книг которого мы используем, сообщает, что согласно официальной справке архив Главлита ( Главного цензурного
       432управления СССР) за 22-38 гг. «не сохранился» (вернее, был намеренно уничтожен). Но и позднее, до девяностых годов, отдавались распоряжения об уничтожении разных групп цензурных дел (Блюм9). Рассекречивание  цензурных материалов, начавшееся, в основном, с конца 80-х годов, шло крайне медленно. Думается, и сейчас далеко не всё раскрыто. Рукописи, к сожалению, горят. Но многое, даже уничтоженное в центре, можно отчасти восполнить. Это относится и к распоряжениям Главлита, спискам запрещенных произведений, разосланным в местные отделения цензуры, к разного рода сводкам, бюллетеням для библиотек (они хранятся и в университетской библиотеке Тарту: фонд. 4, опись 4). Некоторые из них тиражом всего в несколько экземпляров, для самых-самых. У других тираж довольно большой.   Некоторые состоят из нескольких выпусков – тонких брошюр. Другие – в несколько сотен страниц. И всё это – списки запрещенного, свидетельства систематического, спланированного, продуманного насилия над литературой, над свободой мысли.

          Власти обосновывали политику партии в области литературы, ее ограничения, ссылаясь на авторитет Ленина, на его статьи «С чего начать?» (1901), «Партийная организация и партийная литература» (1905) и др., где речь шла о партийности печати. Советские идеологи толковали высказанные в статьях положения как основу требований не только к партийной печати, но и к художественной литературе, к искусству, к культуре. После доклада Хрущева о «культе личности» была  попытка пересмотреть толкование ленинских высказываний. На авторитет Ленина и в это время никто посягнуть не смел, но стали доказывать, что Ленин вовсе не имел в виду художественную литературу и искусство, кoгда писал о партийности. Подобные доводы были в какой-то степени верны. У Ленина, действительно, шла речь о чисто конкретных предметах: о литературе партии,  о важнейшей задаче  создания такой литературы, о требованиях, предъявляемых к ней. Никакой другой цели  Ленин перед собой не ставил и о художественной литературе и искусстве вряд ли думал. Но весь строй ленинских статей позволял им стать позднее, уже в советское время, теоретическим обоснованием той политики, которой придерживались власти во время всего послереволюционного периода, политики диктата, нетерпимости, регламентации, обуздания. С этой точки зрения статьи Ленина закономерно  превратились в программоу партийной политики, и вообще, и в области культуры.  Советская цензура, возникшая с первых  дней прихода большевиков к власти, одна из самых необходимых  вех на этом пути.

     Советская цензура  возникла не на пустом месте. Она – наследница дореволюционной русской цензуры, цензуры многовековой самодержавной России, с ее самовластием и деспотизмом.  Но одновременно,  как это не покажется странным, советская идеология, на которой основана и цензура,  – наследница традиции утопии, разнообразных учений о счастливом будущем, к которому придет общество (мечта о «золотом веке»). Начали такие учения возникать с давних пор. Древнегреческий философ Платон, рассказывая о будущем государстве, считал существенной особенностью его довольно строгую регламентацию. О регламентации идет речь и в произведении «Город солнца» итальянца-утописта Кампанеллы, и в «Утопии» англичанина Томаса Мора. Регламентация ощущалась и в описаниях будущего  социалистами-утопистами Европы Х1Х в. (Сен-Симона, Фурье). Регламентация характерна и для учения декабриста Пестеля. Очень сильна она у Чернышевского. Чернышевский, последователь Фейербаха, отрицал общественное
         433устройство, основанное на насилии, на принуждении (конкретно подразумевалось государственное устройство  самодержавной России, с его жесткой регламентацией). Он противопоставлял такому устройству утопию, построенную на желаниях и интересах свободных людей (теория «разумного эгоизма»  –  четвертый сон Веры Павловны). Но одновременно Чернышевский до  мелочей детализировал изображаемое им будущее общество, «хрустальный  дворец» (проницательный Щедрин называл это – «произвольная регламентация подробностей» - 326). И здесь речь идет о регламентации. Не случайно Ленин столь положительно относился к Чернышевскому.  Оба они уверены в знании того, что  нужно для добра людей,  как достигнуть этого, двигаясь по единственному истинному пути. Хотя в конце названия романа  Чернышевского «Что делать?» стоит знак вопроса,  автор не спрашивает, а отвечает на этот вопрос. То же следует сказать о работах Ленина «Что делать?», «С чего начать?» В конце и здесь знак вопроса. Но автор знает ответ и в нем не сомневается (см. «Цензуру...», шестую главу части первой).  В романе Чернышевского «Пролог» главный герой, Волгин, (его прототип  Чернышевский) говорит о себе: «Литературного таланта у меня нет. Я пишу плохо. Длинно, часто безжизненно. Десятки людей у нас умеют писать гораздо лучше меня. Мое единственное достоинство – но важное, важнее всякого мастерства писать – состоит в том, что я правильнее других понимаю вещи» (141).  Другими словами, знаю, что нужно. В этом заключалась определенная сила, но и огромная слабость, схематичность большинства  утопических  концепций, часто  субъективно  искренних и честных в своей основе. Не случайно они породили жанр антиутопий. От довольно давних («Колония на  вулкане» Ф.  Купера) до сравнительно  современных («Мы» Замятина, «Повелитель мух» Голдинга, «1984» Дж. Оруэлла, «Этот безумный, безумный мир» Хаксли, «Судьба Усольцева» Ю.Давыдова и др.). 

       Уверенность в своей правоте – качество хорошее, особенно если оно  возникает на реальных основаниях. Утопии в теории – дело более или менее безобидное, хотя и они могут приносить вред. Но утопия, воплощенная в реальную жизнь, ставшая государственной идеологией, может  превратиться в страшную силу, в причину страданий и гибели миллионов людей. Такой она стала в Советском Союзе, в фашистской Германии (идеи «мировой революции», «третьего рейха»). К этой утопии добавлялось многое: и  личные особенности руководителей, уровень их ума, образованности, этических представлений,  и традиции страны,  характер народа, сложившаяся историческая ситуация, и пр., и пр. Теория нередко становилась вывеской, своего рода плакатом, маскирующим грязные, своекорыстные интересы власти, кровь и насилие. Но все же она  была когда-то основой, на которую наслаивалось всё другое.

     Поэт А.  Галич («Поэма о Сталине», глава 5), призывая людей не бояться («Не надо, люди, бояться!»), писал:

 

                                  Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы,
                                  Не бойтесь мора и глада,

                                  А  бойтесь единственно только того,

                                  Кто скажет: ''Я знаю, как надо!''

                            

       Особенно, если тот обладает неограниченной государственной властью,  стоит во главе системы. Давний анекдот:  жилец приходит к водопроводчику:  труба
          434течет; может быть, поменяем, краны новые поставим, и всё будет в порядке?  Водопроводчик:  – Какая труба! Здесь не трубы нужно менять, а всю систему.  А систему менять трудно. Она  старается сохраниться и в советском, и в постсоветском обществе. При «развитом социализме» и в «диком капитализме». И пока  система существует, цензура не исчезнет, останется самым внимательным, хотя и весьма недоброжелательным оценщиком, читателем  нашей литературы, зрителем и слушателем кино и телевидения, живописи и музыки. Она будет не только запрещать все, враждебное ей, но и насаждать всю ту ложь, которая содействует ее сохранению.  

 

 

 

 

        ГЛАВА ПЕРВАЯ.   «САМЫЙ ЧЕЛОВЕЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК».

 

                                (Первые годы советской власти)

                                                                               

                                                                   С Лениным в башке и с наганом в руке

                                                                                                                    

                                                                   Ленин и партия – близнецы – братья. 

                                                                   Кто более матери – истории ценен?

                                                               Мы говорим – Ленин, подразумеваем –   партия,  

                                                               Мы говорим – партия, подразумеваем – Ленин 

                                                            

                                                                              (В.Маяковский) Сверить

 

                                                                                        Весь мир насилья мы разроем

                                                                                         До основанья,  а  затем

                                                                                         Мы наш, мы новый мир построим

                                                                                          Кто был ничем, тот  станет  всем

                                                                          («Интернационал», первоначальный текст)

 

                                                                                                       Мы на горе всем буржуям

                                                                                                                                              Мировой Мировой пожар раздуем

                                                                                                                                           Мировой пожар в крови...

                                                                                                                                                (А. Блок)

             435

                                                                                                   Мы раздуем пожар мировой,

                                                                                   Церкви и тюрьмы сравняем  с  землей

 

 

 

  Октябрьская революция. К вопросу о Гражданской войне. «Декрет о печати».  Первые постановления и распоряжения Советской власти в области печати. Борьба вокруг них. Военные трибуналы печати (1917 - 19 гг.). Создание Госиздата, период его диктата (1919-21).Частные и кооперативные издательства. П.Витязев. Письма писателей к Луначарскому. Цензура и художественная литература в 1917-21 гг. Ленин и вопросы художественной литературы. Партийное постановление «О пролетарской культуре»(1920). Группы писателей: пролетарские, футуристы, отношения их и власти. «Попутчики». «Добровольцы» - осведомители. Журнал «Красная Новь».

 

 

        Название первой главы – цитата из Маяковского. Так поэт называл В.И. Ленина и, видимо, искренне в это верил. Как и десятки миллионов людей в Советском Союзе и вне его. Один из первых и самых устойчивых мифов советского государства – миф о Ленине. Даже тогда, когда, после доклада Хрущева на ХХ съезде КПСС, был поколеблен миф о Сталине, миф о Ленине сохранился. Более того, Ленин стал противопоставляться Сталину как положительный пример.  Лишь в 1990-е годы ленинской миф в Советском Союзе начал пересматриваться. Появились исследования, начали публиковаться материалы, противоречащие иконописному облику Ленина. Одно из таких исследований – двухтомное издание Акима Арутюнова «Досье без ретуши. Ленин. Личностная и политическая биография» (см. список литературы). Обещание «сравнять с землей» частично выполнили.  Церкви, действительно, во многих случаях  сравняли (например, монастырь ХП в. в Твери). С тюрьмами не получилось. Сохранились не только старые,  но и строились новые. Более того, монастырь во Владимире превратили в тюрьму (вероятно, были и другие случаи такого рода). Возник огромный ГУЛАГ, о котором в дореволюционной России и думать не могли. Да и в послереволюционной обычные люди о нам плохо знали.

  Прежде всего остановимся на одном советском мифе, мифе о Гражданской войне. Согласно ему молодой советской власти, выражавшей интересы народа, пришлось вести ожесточенную вооруженную борьбу со сторонниками дореволюционного строя, самодержавия, свергнутого царя – белогвардейцами, генералами, с поддерживавшими старые порядки войсками иностранных государств-оккупантов. Всех участников Гражданской войны делили на два лагеря: наших, красных, хороших, справедливых, воюющих за народное дело и врагов народа, белых, воплощающих все отрицательные качества, все пороки. Естественно, красные должны победить и они побеждают. Уже в представлениях о Гражданской войне возникает схема, проводимая затем на всем протяжении восприятия советской действительности: мы (хорошие, революционные) и они (плохие, контрреволюционные). На  самом деле соотношение сил совсем другое. В Гражданской войне участвовала еще одна, очень многочисленная и могучая сила.
           436Она отнюдь не являлась сторонницей самодержавия, возвращения к царской власти. Более того, она активно боролась с белыми, но и с красными тоже.

 

                            Эх, яблочко, распрекрасное,

                            Бей справа белого, слева красного,  –

 

пелось в одной из частушек времен Гражданской войны. И это были не бандиты (хотя уголовная стихия была сильна во всех лагерях). Это был народ, в первую очередь крестьяне, стихийно протестующие против установления большевистской диктатуры, а вовсе не народной власти. Махновщина, о которой шла речь в последней главе раздела о дореволюционной цензуре,  – характерное выражение этого протеста. Он охватил страну от западных границ до Дальнего Востока. Власти расправлялись с ним самым жестоким образом, по сути ведя борьбу против народа. Более того, отголоски такого протеста сказались и в более позднее время, через много лет после окончания Гражданской войны, на грани 20-х – 30-х годов, в движении против колхозов, подавленным советской властью с безжалостной жестокостью (раскулачиванье, голодомор на Украине и пр.).
    Да и с лагерем белых было не так просто: в нем часто сражались честные, искренне желающие добра народу люди, которые поняли суть большевистской диктатуры.

   Было и другое. Разгромив генералов, разогнав атаманов, окончив поход на Тихом океане, власти начали грызться друг с другом. Более сильный уничтожал более слабого. Как скорпионы в банке. Появились новые «враги народа». И они, и их победители были  «одного поля ягодами».

  Но вернемся к конкретному материалу.  25 октября (7 ноября) 1917 года произошла Октябрьская революция. Я назову только некоторые события, ставшие позднее основой советского мифа, не останавливаясь на них. Победа большевиков. Залп «Авроры». Штурм Зимнего дворца. Установление Советской власти, в Петрограде, по всей стране. Диктатура пролетариата. Период Военного коммунизма. Продотряды и ЧК. Красный террор. Гражданская война.  НЭП (Новая экономическая политика).

  Кратко о последней. При противопоставлении Ленина Сталину, о котором уже упоминалось, НЭП приводился как пример ленинской прозорливости, как понимание необходимости постепенного перехода к рыночной экономике. Сталину приписывался отход от такого верного понимания. На самом деле происходило нечто другое. Ориентации на рыночную экономику не было и у Ленина. НЭП он рассматривал как необходимость «временно отступить» от завоеваний военного коммунизма, «сделать шаг назад с тем, чтобы набраться сил для скачка к социализму», без отказа от идеологических воззрений и командных методов руководства. Речь шла не об изменении стратегии, а о некоторой временной тактике. Все это мало похоже на принципы рыночного государства.  Как и в решении вопроса о цензуре.  

   С первых дней советской власти на словах объявлено ее уничтожение,  хотя  она с  самого начала существования  нового государства осуществлялась с крайней строгостью и жестокостью, распространяясь на все печатные издания  (Айм33,197).  Власть оказывается в руках большевиков. Объявляются первые её декреты. О земле. О мире. Провозглашается ряд свобод. В числе их – полная свобода мысли, слова. О них идет речь    в Конституции РСФСР, принятой 10.07.18 г. на 5 Всероссийском съезде Советов:  «14. В целях обеспечения за трудящимися действительной свободы
         437выражения своих мнений Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика уничтожает зависимость печати от капитала и предоставляет в руки рабочего класса и крестьянской бедноты все технические и материальные средства к изданию газет, брошюр, книг и всяких других произведений печати и обеспечивает их свободное распространение по всей стране». Все последующие Конституции по сути повторяли эту формулировку,  декларативно провозглашая свободу слова, печати, собраний, митингов, уличных  шествий и демонстраций (Бох 31, 601).  Та же формулировка, с вариантами, приводится в различных изданиях советских энциклопедий,  в заметках о цензуре (см. вступление к первой части). Так что многочисленные государственные и партийные деятели на вопросы иностранных корреспондентов о цензуре в СССР с апломбом могли отвечать, что  ее не существует. 

     На самом же деле одним из первых декретов советской власти – декрет о цензуре. Он подписан Лениным 10 ноября 1917 г., через 3 дня после взятия власти, и в тот же день опубликован в газете «Правда». Называется он «Декрет о печати»: «В тяжелый час переворота и дней, непосредственно за ним следующих, временный Революционный Комитет вынужден был принять целый ряд мер против контрреволюционной печати  разных оттенков. Немедленно со всех сторон поднялись крики о том, что новая социалистическая власть нарушила, таким образом, основной принцип своей программы, посягнув на свободу печати. Рабочее и крестьянское правительство обращает внимание населения на то, что в нашем обществе за этой либеральной ширмой фактически скрывается свобода для имущих классов захватить в свои руки львиную долю всей прессы, невозбранно отравлять умы и вносить смуту в сознание масс. Всякий знает, что буржуазная пресса есть одно из могущественнейших оружий (так! - ПР) буржуазии. Особенно в критический момент, когда новая власть, власть рабочих и крестьян, только упрочивается, невозможно было целиком оставить это оружие в руках врага, в то время, как оно не менее опасно, чем бомбы и пулеметы. Правительство обращает внимание на то, что за этой либеральной ширмой фактически скрывается свобода для имущих классов захватить львиную долю всей прессы, отравлять умы и вносить смуту в сознание масс.  Вот почему и были  приняты временные и экстренные меры для пресечения потока грязи и клеветы, в которых охотно  потопила бы молодую победу народа желтая и зеленая пресса. Как только новый порядок упрочится, всякие административные воздействия на печать будут прекращены, для нее будет установлена полностью свобода в пределах ответственности перед судом, согласно самому широкому и прогрессивному закону. Считаясь, однако, с тем, что стеснение печати даже в критические моменты допустимо только в пределах абсолютно необходимых, Совет Народных Комиссаров постановляет».

     После этого, насквозь лживого и демагогического, довольно развернутого вступления, следует конкретное перечисление принимаемых мер, тоже лживое, направленное на успокоение общества: «Общее положение о печати: 1. Закрытию подлежат лишь органы прессы: 1) призывающие к открытому сопротивлению и неповиновению рабочему и крестьянскому правительству; 2) сеющие смуту явно клеветнического изложения фактов; 3) призывающие к деяниям явно преступного, т.е. уголовно-наказуемого характера. 2.Запрещения органов прессы, временные или постоянные, производится лишь по постановлению Совета Народных Комиссаров. 3.
       438Настоящее положение имеет временный характер и будет отменено особым указом по наступлении нормальных условий общественной жизни» (Бох27-28).    

    Обращаю внимание на ряд деталей. На подчеркивание временного характера действия декрета о печати, что было явною ложью. На повторение слова либеральное (в значении «мнимо либеральное») в контексте осуждения «врагов революции и народа». На военную терминологию: сравнение печати с чрезвычайно опасным оружием.

     Несмотря на успокаивающие заверения, на самом деле сразу  закрыто большинство периодических изданий, выходивших до Октябрьской революции, в том числе оппозиционных царскому режиму. Закрыто даже до появление «Декрета о печати», о чем идет речь в самом «Декрете...»: «вынужден был принять ряд мер». Запрещения были не временными, а постоянными. Выносились они не только постановлением Совета Народных Комиссаров. Уже в пункте 2 «Общего положения о печати» шла речь о возможности постоянных запрещений, что противоречило словам пункта 3 о «временном характере» декрета, который стал по сути первым цензурным уставом советской власти. Содержание его сводилось к тому, что всё, власти неугодное,  будет запрещаться. Декрет определял отношение советского государства к печати на многие десятилетия. Он превращал периодическую печать из средства информации в средство правительственной пропаганды. Сделан первый шаг  к всеохватывающей монополии на средства массовой информации, которые вскоре полностью переходят в руки государства. Конфискация и закрытие газет и журналов, издательств, типографий. Изъятие «вредных» изданий из государственных и общественных библиотек. Таким образом регламентирование печати,  поставленной под полный контроль власти – одна из важнейших,  наиболее первостепенных задач послереволюционного  государства в России с первых его дней.

    Сразу же  начинается ложь.  Идет в ход демагогическая терминология («всякий знает, что...»), создается образ врага, наличие которого оправдывает любые меры советского правительства. Позднее сторонники мифа о «терпимом Ленине» пытались оправдать декрет, ссылаясь на его примирительные обещания, которые были лживыми и совершенно расходились с реальными действиями.

   В примечании к декрету о печати редакция сборника  «История советской политической цензуры» отмечает, что 73 года советское государство оставалось в режиме «чрезвычайного положения»; отсутствовали правовые основы в области печати; безуспешно закончились в разное время попытки подготовить и принять закон о печати; тексты проектов которого пылились на архивных полках (Бох600-601).  Многотысячные запретительные списки Главлита в десятки и сотни раз превышают запрещения периода царской цензуры.

            В руки государства берутся  запасы бумаги. Распределение  её строго регламентируется. 2 января  23 года принимается специальное постановление Совнаркома СССР о положении с бумагой, о нехватке ее, о закупке ее за границей на «нужды политической литературы» и распределении «по указанию Главполитпросвета»  (Бох38).    Конфискуется   бумага  у   частных   издателей  (см. ниже  письмо   Сытина).

  Запрещаются газеты и журналы.  В 17 г.  прекратили свое существование «Исторический вестник», «Нива», «Московская копейка», «Новое время», «Санкт-Петербургские ведомости» (выходившие с  1728 г.), в 18 г.  – «Вестник Европы»,
      439«Русские ведомости», журнал для детей «Задушевное слово»  и многие, многие другие. С октября 17 по июнь 18 г. закрыты или прекратились по другим причинам 470 оппозиционных газет (Жирк225).Введена строгая предварительная цензура. 1 июля 18 г. опубликован список газет, нарушивших постановление о введении предварительной цензуры. В нем перечислено 17 газет и  наказание почти везде одно и то же: «Газета закрыта».

          Часто речь идет не о каких-либо конкретных изданиях, а о массовых репрессиях, направленных против печати. К этим репрессиям привлекаются и органы безопасности.  Из протокола № 77 заседания Совета Народных Комиссаров 18 марта 18 г. П.14. «О закрытии московской буржуазной печати». Решение: поручить Комиссариату Юстиции войти в контакт с Московским Совдепом и т. Дзержинским и принять меры к немедленному закрытию буржуазных газет и преданию их редакторов и издателей суду с применением к ним самых суровых мер наказания. Сведения о закрываемых газетах помещать в ''Правительственном вестнике''». Подпись: Председатель СНК В.Ульянов (Ленин).

               Под предлогом необходимости сохранения военной тайны создаются революционные трибуналы, которым поручено судить неугодных издателей и журналистов. 28 января 18 г. СНК  утверждает декрет «О Трибунале Печати». Он тоже подписан Лениным и опубликован 22 февраля в «Газете Рабочего и Крестьянского  Правительства»: «1.При Революционном Трибунале учреждается Революционный Трибунал  Печати.  Ведению Революционного Трибунала Печати подлежат  преступления и проступки против народа, совершаемые путем использования печати. 2.К преступлениям и проступкам путем использования печати относятся всякие сообщения ложных или извращенных сведений о явлениях общественной жизни, поскольку они являются посягательством на права и интересы революционного народа, а также нарушения узаконений о печати, изданных Советской властью...8. Решения Революционного Трибунала Печати  окончательны и обжалованию не подлежат. Комиссариат по делам печати  при Совете Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов приводит в исполнение постановления и приговоры Революционного Трибунала Печати. 9.Революционный Трибунал Печати накладывает следующие наказания: 1) денежный штраф, 2) выражение общественного порицания, о котором привлеченное произведение печати доводит до всеобщего сведения способами, указываемыми Трибуналом, 3) помещение на видном месте приговора или специальное опровержение ложных сведений, 4) приостановка издания временная или навсегда или изъятие его из обращения, 5) конфискация  в общенародную собственность типографий или имущества издания печати, если они принадлежат привлеченным к суду, 6) лишение свободы, 7) удаление из столицы, отдельных местностей или пределов Российской Республики, 8) лишение виновного всех или некоторых политических прав (Бох28-9).  Закручено круто, хотя и выражено весьма корявым стилем. Наказания предусматриваются гораздо более серьезные, чем те, которые налагались  царской цензурой (там, как правило, самым суровым наказанием было запрещение издания). Здесь дело этим не ограничивалось: предусматривались  тюрьма и ссылка; о расстрелах, естественно, не упоминалось, хотя они не были исключены; слово «трибунал» звучало достаточно зловеще, как и упоминание Дзержинского, ЧК – т.е. карательных органов.

        Вопрос о печати рассматривается регулярно на самых высоких уровнях.     11 мая 18 г. на заседании Президиума ВЦИК слушали и вопрос о  «вздорных и ложных
           440слухах», появившихся в московских газетах «в связи с событиями на Украине». В протоколе заседания записано: «Постановили: <...> немедленно,  впредь до рассмотрения этого вопроса в трибунале печати, закрыть все газеты, поместившие ложные слухи и вздорные сообщения. Установить кару в виде штрафа от 25 до 50 000. Исполнение настоящего постановления, в виду срочности, поручить Чрезвычайной комиссии по борьбе с контр-революцией» (Бох29). Хорошо  «постановили»: сперва наказать, а потом разобраться. И опять обращение к «силовым органам». Начинается длинная цепочка отношений их и литературы.  

       Власти всё четче формулируют цензурную структуру, уточняя и расширяя сферу ее действия. 21.06. 18 г.  принято Положение о Военной Цензуре газет, журналов и всех произведений повременной печати: Глава1. Общие положения. 1) «Военная цензура заключается в предварительном просмотре тех произведений печати, предназначенных к выпуску в свет, в коих содержатся сведения, не подлежащие, в интересах военной тайны, оглашению. 2)Действию военной цензуры не подлежат сведения, сообщаемые Петроградским телеграфным агентством и бюро печати при Совнаркоме 3) представление на просмотр цензуры произведений печати, указанных в параграфе 1, для редакции обязательно». Далее следуют главы и параграфы о структуре военной цензуры, военных цензорах, их подчинении, обязанностях. И в заключение глава 4 (в отличие от предыдущих, без подзаголовка): «Виновный в выпуске в свет произведения печати, подлежащего, по настоящему положению, рассмотрению военной Цензурой, без разрешения последней, буде он не подлежит более тяжкому наказанию, подвергается заключению в тюрьме на время до шести месяцев или денежному штрафу до 20 000 тысяч руб.». Далее впервые помещен «Перечень сведений, подлежащих предварительному просмотру Военной Цензурой». Текст заверен подписями Л. Троцкого и К. Мехоношина (Бох29-31, 601). Он еще  раз узаконивает введение предварительной цензуры.

               Приведенный текст, пожалуй,  – первое постановление, имеющее целью систематизировать и детализировать цензуру, упорядочить её, сделать  всеохватывающей,  открыто передать ее в руки военного ведомства со всеми вытекающими отсюда последствиями. Нарочито расплывчатая формулировка всего, что позволено и что не позволено давала возможность  толковать как непозволенное всё, что угодно. К этому приему широко прибегали и в дальнейшем. От цензуры  избавлены только сугубо свои издания, каких бы тем они не касались. Им пока всё дозволено. Но и за ними   установлен необъявленный контроль.

          Через несколько месяцев, 23-го декабря 18 г., выходит  новое «Положение о Военной цензуре» (Бох31-32). Оно во многом повторяет предыдущее,  детализирует его. Сфера действия цензуры значительно расширяется. Речь идет уже не только о произведениях печати, но и о рисунках, фотографиях, фильмах и т.п. Цензуре предписано контролировать и вышедшие до Постановления произведения, т.е. уже пропущенные цензурой. Такого в России еще не бывало, споры шли о том, предупредительной или карательной должна быть цензура. Здесь она становилась сперва предупредительной, а затем карательной.  Позднее это вошло в систему. В дореволюционной России бывали изредка чрезвычайные случаи сочетания двух цензур (Радищев, Чаадаев и пр.). Но там, как правило, речь шла о непосредственном вмешательстве монарха. А здесь такое сочетание возводилось в обычную норму. 

     Подразумевалось и  отграничение советской страны от остального мира: постановления о перевозке печатных материалов через границу, о просмотре
      441«международных и, по мере надобности, внутренних почтовых отправлений и телеграмм» (хороша формулировка «по мере надобности»! – ПР), о «контроле над переговорами по иногороднему телефону». Уже  тогда закладываются предпосылки создания «железного занавеса».

     В  Положении говорится, о «Незамедлительном введении военной Цензуры на всем протяжении Республики», о доставлении цензурой правительственным учреждениям  и заинтересованным органам (курсив мой -ПР) информации, которая может быть им полезна. Положение подписано Троцким, председателем РВС Республики. В приложении перечисляются штаты Военно-Цензурных органов (Бох31-32,601).  Во внутриведомственной переписке спокойно употребляется слово «цензура». Тиски её все более завинчиваются.

           Положением от 12 июля 19 г. Военной Цензуре поручена проверка материалов РОСТА, радиотелеграфа, публичных лекций военного характера. От цензуры освобождаются только по распоряжениям ВЦИК, СНК, ЦК РКП(б). И здесь как бы повторяется положение 21 июня 18 г.   Но опять вводятся новые ограничения. И вновь повторяется, что печать не только должна проходить предварительную цензуру, но и вышедшие книги и  другие издания подвергаются последующему контролю. 1-го августа 21 г. решением «малого Совнаркома», после рассмотрения вопроса на заседании Политбюро ЦК..., все функции военной цензуры передаются в ВЧК (Бох33, 601).

   Значительное количество других подобных предписаний и постановлений. Пока еще со ссылками на сведения военного характера, но по существу относящихся ко всей жизни страны. Во многом повторяющие по содержанию и по форме  старую цензуру, но более жесткие. Особый акцент делается на предварительности (не пропускать!). Славяно-канцеляризмы (сий, оный, буде, коих, сих, таковые...). Бюрократический стиль. Категорично-приказной тон. Изобилие начальных больших букв (должны подчеркнуть значительность, важность -ПР). Корявость выражения. 

    Как и в дореволюционной России, появляются  знаменитости по запрещению. Например, петроградский комиссар по делам печати М.Лисовский, запрещавший целые серии. Запрещение им ряда книг издательства «Алконост» (Белого, Ремизова, Блока),  П.Лаврова, П.А.Сорокина «Из истории социальных учений»,  «Системы социологии» и др. О запрещаемом Лисовский высказывался в таком духе: «Все сочинения Лаврова есть старый хлам, который надо выбросить в сорную корзину, а не тратить на них бумагу». А ведь речь  шла об одном из основоположников народничества (Жир232). 

          Естественно, возникает недовольство «Декретом о печати»,  другими постановлениями. И не только дворянства, буржуазии, но и демократической интеллигенции. В ноябре 1918 г. в Москве состоялся Первый Всероссийский съезд советских журналистов (106 делегатов). На нем шла речь о произволе местной и центральной бюрократии в области печати, о необходимости независимости газет, защите  от  самодурства чиновников: «Мы страдаем от комиссаров, больших и маленьких, и нужно  об этом здесь сказать открыто. Если бы раскрепостить наши газеты от товарищей комиссаров и дать возможность совершенно свободно работать, то мы могли бы создать тот тип органа, который нам необходим» (делегат от Самары); «Печать должна вести беспощадную борьбу с тем чиновничеством, которое нас совершенно замучило. У нас чиновники хуже, чем были при старом режиме» (делегат от Вятки);  «председатель нашего исполкома Лавров в свое время
        442держал газету всецело в своих руках. Мы были лишены возможности не только критиковать местную власть, но даже правильно информировать о ее действиях» (делегат из Козлова). К. Б. Радек (видный деятель Коминтерна, политический журналист) говорит на съезде о том, что многие издания приобрели «казенный характер», а их издатели «чувствуют себя блюстителями порядка, стараясь, чтобы газеты эти выражали мнение, что “все обстоит благополучно”» (Жир233-4). Пока еще отдельные представители власти могли высказывать подобные мнения. Да и делегаты из провинции позволяли себе  резко критические замечания.

     Но в целом подобная критика  властям не  нравилась. В отчете официальных изданий о съезде  журналистов («Правда» 17 ноября) заметно  стремление  дискредитировать его, представить антисоветским. Сообщалось о том, что на нем «принята резолюция о полной независимости советской прессы. Признано необходимым допустить в советской прессе свободу критики, ни под каким предлогом недопустима цензура политическая». Такая информация не соответствовала действительности. На самом деле среди 17 решений съезда никакой подобной резолюции нет. Антисоветским съезд не был. Но выступления против гнета цензуры на нем  звучали довольно резко. Вероятно, начальство особо раздражало  предложение в одной из резолюций: «допустить в советской прессе свободную критику как общей политики, так и недочетов в деятельности местных и центральных  государственных учреждений», хотя при этом было оговорено, что при публикации такого материала редакции должны тщательно проверять его истинность, «устраняя всё недостаточно обоснованное и носящее личный характер». Говорилось в резолюции и об отношении с цензурой. Она не отрицалась, но рамки ее сужались: «Военная цензура должна ограничиться исключительно надзором над опубликованными сведениями, составляющими военную тайну (оперативные действия советских войск, их численность, состав и т.п.), но ни в коем случае и ни под каким предлогом не допустима политическая цензура, запрещающая опубликование тех или иных сведений под предлогом “возбуждения страстей”, “волнения населения”, “внесения уныния” и т.п.». Всё это являлось не столь уж радикальным, но ряд партийных и государственных деятелей, утверждая, что на съезде пропагандировалась «теория независимости прессы», использовал  происходящее на нем для запугивания редакций и укрепления администрирования  в руководстве журналистикой (Жирк234-35).  Писатели жаловались А.В. Луначарскому, М. Горькому, те иногда (хотя далеко не всегда) пытались помочь, но большей частью безуспешно.

      К попыткам борьбы с злоупотреблениями цензуры следует отнести выпуск 26 ноября 17 г.  Союзом русских писателей  специальной однодневной «Газеты-протест», направленной в защиту свободы слова. С протестами выступают  литературные деятели самых различных точек зрения: З.Н. Гиппиус, Е.И. Замятин, В.И.Засулич, В.Г.Короленко, Д.С. Мережковский. А.Н.Потресов, Ф.К.Сологуб, П.А.Сорокин и др. Выходят однодневные газеты «Петроградская свободная печать», «Слову - свобода!» (Клуб московских писателей) и др.  Газета «Новая жизнь» печатает цикл статей Горького «Несвоевременные мысли», газета «Русские ведомости»  статью Короленко «Торжество победителей». В обоих случаях затрагиваются и проблемы свободы слова.

   В пришедшем к власти партийном и государственном руководстве тоже не все одобряют разгул цензуры. Джон Рид, автор книги «Десять дней, которые потрясли
       443мир», писал, что в самом Смольном нарастала оппозиция Ленину: в ночь на 17(4) ноября 17 г. огромный зал ЦИК набит битком. «Атмосфера зловещая. Большевик Ларин заявил, что уже приближается срок выборов в Учредительное собрание и что пора покончить с ''политическим террором''. Необходимо смягчить мероприятия, принятые против свободы печати. Они были необходимы во время борьбы, но теперь не имеют никакого оправдания. Печать должна быть свободна, поскольку она не призывает к погромам и мятежам». Ю.Ларин предложил резолюцию, отменяющую декрет о печати. Его поддержали левые эсеры. Против выступил В.А.Аванесов. Выступление Ленина. Рид о нем пишет: «каждая его фраза падала , как молот»: «Мы не можем дать буржуазии возможность клеветать на нас... мы не можем к бомбам Каледина добавлять бомбы лжи». Ленина  поддержал Троцкий. В другом выступлении   последний заявлял: «Одним из главных обвинений против нас в устах буржуазии является наша политика по отношению к буржуазной прессе. Говорят, что мы являемся душителями свободы. Это обвинение размягчает сердца так называемой интеллигенции. И даже такие люди, как Горький и Короленко, люди несомненно честные, но проникнутые предрассудками мещанской среды, готовы проливать свои слезы по поводу насилия над нововременскою свободой печати» («Новое время» –  реакционная газета Суворина - ПР). В итоге ВЦИК проголосовал за резолюцию Ленина (за - 34, против - 24, воздержался - 1). Победа, хотя и не слишком убедительная.

     Левые эсеры отказываются сотрудничать с большевиками. Выход их из Военно - Революционного Комитета (ВРК), штаба,  со всех ответственных постов. Они характеризуют резолюцию, принятую ВЦИКом, как «яркое и определенное выражение системы политического террора и разжигания гражданской войны». Группа народных комиссаров (В.П.Ногин, В.П.Милютин, А.И.Рыков, И.А.Теодорович и др.) заявили, что они снимают с себя ответственность за политику Совнаркома и  уходят с постов наркомов. Их поддержал ряд  других ответственных работников.

        Появляются местные декреты о печати, отличающиеся от центральных постановлений. В Москве проект такого декрета выработан М.Н. Покровским и И.И. Скворцовым. Он одобрен 6 ноября 17 г. Московским ВРК. В нем говорилось, что «в Москве  могут беспрепятственно появляться все органы печати, без различия направлений»,  хотя «никакие воззвания, призывающие к восстанию против Советов, допущены не будут» (Жир225-35).

     Еще одной попыткой смягчить обстановку, в частности в области свободы слова, являются  письма  Ленину Г.И. Мясникова (22 г.), который предложил свою программу  демократизации социальной жизни: восстановление Советов рабочих депутатов на предприятиях, создание Крестьянского союза, свобода слова и печати, «от монархистов до анархистов включительно»; рабочий класс надо «не в страхе держать, а идейно влиять на него и вести за собой, а потому не принуждение, а убеждение – вот линия и закон». Мясников считал, что одну из самых больших газет нужно «сделать дискуссионной для всех оттенков общественной мысли». Ленин сразу же выступил против Мясникова: «Свобода печати в РСФСР, окруженной врагами всего мира, есть свобода политической организации буржуазии и ее вернейших слуг – меньшевиков и эсеров <...> Буржуазия (во всем мире) еще сильнее нас и во много раз. Дать ей еще и такое оружие, как свобода политической организации (свободу печати, ибо печать есть центр и основа политической
        444организации), значит облегчить дело врагу, помогать классовому врагу. Мы самоубийством кончать не желаем и этого не сделаем».       

   Ленин непосредственно  руководит в это время вопросами управления печатью, вплоть до деталей, до организации наблюдения за каждым издательским работником. 11 декабря 20 г. письмо Ленина в Госиздат об установлении порядка издания книг и усилении ответственности каждого редактора,  контроля над ним (Бох33). Примером вмешательства Ленина в издательское дело по частному конкретному поводу является  его письмо 07 августа 21 г.   в Наркомзем и Госиздат о книге С.Маслова «Крестьянское хозяйство»: « Из просмотра видно, что насквозь буржуазная пакостная книжонка, одурманивающая мужичка показной буржуазной ''ученой'' ложью. Почти 400 страниц и ничего о советском строе и его политике,  –  о наших законах и мерах перехода к социализму и т.д. Либо дурак, либо злостный саботажник мог только пропустить эту книгу. Прошу расследовать и назвать мне всех ответственных за редактирование и выпуск этой книги  лиц» (Бох33-34). В оценке сказывается и особенность политического стиля Ленина. В словах он не стеснялся («пакостная книжонка», «дурак», «злостный саботажник»). Такая терминология вообще характерна для стиля Ленина и отражает его идеологическую позицию, абсолютную уверенность в своей правоте и пренебрежение,  ненависть к «врагу» (не столько спор с противником, сколько чуть ли не площадная ругань его). Приведенные слова Ленина еще не самые грубые. Употреблял он и погрубее. Иногда его оценки людей, партий, событий были просто хамскими.  Создается впечатление, что он специально старался в ряде случаев, распоясавшись, выразиться погрубее, излить клокотавшую внутри него желчь, которой накопилось очень много.

      Резко отзывается Ленин и о журнале «Экономист», называя его «органом современных крепостников, прикрывающихся, конечно, мантией научности, демократизма и т. п.» (22 г.).Знаменательно, что слова типа «ученой», «научность», «профессоров» Ленин неоднократно употребляет в значении ироническом (отражение его общего отношения к интеллигенции). Он требует регулярной цензуры «литературной деятельности профессоров и писателей». В письме Дзержинскому (май 22 г.) Ленин предлагает: «Обязать членов Политбюро уделять 2-3 часа в неделю на просмотр ряда изданий, проверяя исполнение, требуя письменных отзывов...».                      Горбачев, по его словам, еще со студенческих лет запомнил слова Ленина, произнесенные в то время, когда партия была еще в подполье: «Больше света» (позднее Горбачев узнал, что это – предсмертные слова Гете).  Горбачев воспринял их, как своего рода кредо, как лозунг, призывающий к гласности, но постепенно начал понимать, почему этот  лозунг после революции «канул в Лету» (очень уж он не подходил номенклатуре, всем, кто причастен власти). Горбачев стал  понимать и то, что «не кто иной, как Ленин, распорядился установить жесткий государственный контроль над информацией. – Почему? – задавал Горбачев себе вопрос. – Неужели большевики боялись открытой схватки со своими идейными противниками? Этот вопрос всегда меня интриговал». Тем не менее Горбачев  полагал, что внутри партии в первые годы гласность не ограничивалась. У него создавалось впечатление, что, несмотря на Гражданскую войну, иностранную интервенцию, отчаянное положение молодой Советской власти, партия не боялась дебатов, не считала возможным ограничить свободу мнений, высказываний, критики. Ему казалось, что «Ленин сознательно стимулировал ''вскрытие'' внутрипартийных разногласий, по крайней мере на первых порах. И несогласные не
        445удалялись им из руководства». Горбачева, по его словам, удивляло, что, « с одной стороны, Ленин был сторонником свободной дискуссии в партии, а с другой – он же выступил на Х1 съезде с резолюцией о запрете фракций, фактически означавшей беспощадную борьбу со всяким инакомыслием. С одной стороны, он выступал против бюрократизации партийной работы, подмены демократического централизма бюрократическим. А с другой, доводил выяснение отношений со своими оппонентами до изгнания их из партии и даже раскола. Не объясняется ли это противоречие сменой условий? В какой-то мере, конечно, да <...> Но, полагаю, не меньшее значение имеют здесь черты характера, абсолютная уверенность в своей правоте. Ленин любил спор до той поры, пока мог сразить соперника своими аргументами, несокрушимой логикой. Но там, ''где коса находила на камень'', где противник не хотел сдаваться, он не останавливался перед крайними мерами». В конечном итоге Горбачев приходит к выводу, что уже для Ленина оказывается типичной крайняя резкость, грубость, нетерпимость (Горбачев. Жизнь и реформы. Кн. 1. М.’1995. Гл.10. Больше света: гласность. С. 314-15).  

     Миф о Ленине – один из самых устойчивых мифов советской эпохи, как и другие мифы, сложившиеся в СССР, продолжает существовать и сейчас. При статистическом опросе в апреле 05 г. 81%  опрошенных считало, что Ленин много сделал, как исторический деятель, и что он – хороший человек. Из остальных 19%, отвергающих  историческую роль Ленина, каждый 5-й считал, что человеком он был хорошим. Мало кто знает или помнит, что концентрационные лагеря – предшественники Гулага появились уже при Ленине, о чем, в частности, пишет В. Гроссман в повести «Всё течет». Ленин был инициатором «красного террора», жертвами которого стали не только враги революции, но и    тысячи невинных людей. Он являлся вдохновителем беспощадных расстрелов, жестоких расправ. «Крестным отцом красного террора» называет его исследователь  Арутюнов. «Тайно подготовить террор: необходимо и срочно»,  – предписывал Ленин Крестинскому. Ленину вторили его сподвижники. «Мы должны увлечь за собой 90 миллионов из ста, населяющих Советскую Россию. С остальными нельзя говорить – их надо уничтожить»,  – говорил Зиновьев, в то время один из  соратников Ленина, на 7-й Ленинградской партийной конференции в сентябре 18 г.) (Арут396).  Писатель Замятин  утверждал, что Ленин: «не всемогущий чародей, а хладнокровный фокусник, не жалеющий ни чести, ни жизни пролетариата» (207).

    На двухтомной книге Арутюнова («Досье без ретуши. Ленин. Личностная и политическая биография» (М., «Вече», 2002. Т.1. 479 с. Т. П. 479 с. ) следует, пожалуй, кратко остановиться. Она,  по моему мнению, представляет  несомненный интерес.  Фундаментальная биография с огромным количеством подробностей, иногда, вероятно, излишних, не всегда, видимо, достоверных, с обилием документального материала, который не всегда возможно проверить, разоблачающая не только Ленина во всех деталях   жизни, но и его далеких предков. Создается впечатление, что автор несколько демонизирует Ленина, видит злодейство в каждом его поступке, определяемом    порочными генами.  Несмотря на это, думается, книга Арутюнова интересна и полезна, особенно в той своей части, где идет речь об  отношении Ленина к печати, об его соратниках, о Сталине, о более поздних событиях второй мировой войны.

     Подводя итог преступлениям, совершенным  Ленином и его сподвижниками, Арутюнов делает вывод: массовые террористические акты, расстрелы, грабежи и
         446разбои, бандитские акции против других государств, оскорбительные нападки на их народы и т.д. нельзя расценивать иначе как преступные террористические акты международного масштаба; страшное зло для многих поколений; оно продолжает  существовать и сегодня; поэтому большевизм, его лидеров, активных участников преступных актов, во главе с Лениным, необходимо судить, пусть посмертно, международным военным трибуналом, как это было сделано в Нюренберге (46 г.) и в Токио (48 г.) ( Арут397). Арутюнов приводит список самых крупных, с его точки зрения, 10 мировых  террористов, где на первом  месте стоит Ленин, на втором – Сталин, на 3-м –   Гитлер, затем  идут Муссолини, Мао Цзе Дун, Кастро, Пол Пот, в конце Бен Ладен (Арут 399).

   Не говорю о правомерности той последовательности, в которой даются названные Арутюновым преступники (с нею можно спорить). Но первые два имени, по-моему, поставлены совершенно справедливо. Они «по заслугам» делят первое-второе места.   Возможно, на первое место следует все же поставить Сталина. Ленин просто не успел «развернуться»,  мало ему было предоставлено времени, поэтому и жертв меньше. Зато  Ленин был «основоположник», учитель, наметивший тот путь, которым  пошла советская страна («И Ленин великий нам путь озарил»). Сталин поклялся выполнить  заветы Ленина. И он с лихвой сделал это. 

    Подобную оценку Ленина дает и видный государственный деятель, один из главных идеологов горбачевской перестройки, Александр Яковлев в книге «Сумерки». Он упоминает характеристику, даваемую Ленину некоторыми его противниками:  «властолюбивый маньяк», и продолжает уже от себя: «Возможно, и так. Но в любом случае этот  деятель является ярчайшим представителем теории и практики  государственного террора ХХ столетия. Именно он возвел террор в принцип и практику осуществления власти <...> Вешать крестьян, душить газами непокорных – все это могло совершать только ненасытное на кровь чудовище, с яростной одержимостью порушившее нашу Родину  <...> Иными словами, вдохновителем и организатором массового террора в России выступил Владимир Ульянов – Ленин, вечно подлежащий суду за преступления против человечности» (26, курсив текста -ПР). И далее: «Организатором злодеяний и разрушения России после Ленина является Иосиф Джугашвили – Сталин, вечно подлежащий суду за преступления против человечности» (28, курсив текста -ПР). Сталин оказывается здесь, как и у Арутюнова, вторым. По мнению Яковлева, большевизм – шире национальных границ СССР, и именно он – основа немецкого фашизма, всякого тоталитарного учения: «Российский большевизм по многим своим идеям и проявлениям явился прародителем европейского фашизма  <...> И большевизм, и фашизм руководствовались одним и тем же принципом управления государством – принципом массового насилия» (23).  В книге Яковлева приводятся мужественные и прозорливые слова академика И.Павлова из его письма в декабре 34 года, направленного правительству СССР: «Вы напрасно верите в мировую революцию. Вы сеете по культурному миру не революцию, а с огромным успехом фашизм. До вашей революции фашизма не было» (109). Такие злодеяния, массовые расстрелы и пытки, взятие заложников, концлагеря, внесудебные репрессии, подавление народных восстаний, применение при этом отравляющих веществ, казни крестьян и пр., и пр. начались еще до Сталина, сразу же после октябрьского переворота, и инициатором таких действий прежде всего был Ленин.

   44725 августа 21 г. расстрелян талантливый поэт Гумилев, за участие в так называемом «заговоре Таганцева». Горький, М. Лозинский (видный переводчик, поэт), другие обратились с просьбой освободить Гумилва. Существовала легенда, что Ленин был готов выполнить эту просьбу, отправил срочную телеграмму Зиновьеву, но тот не подчинился, сделав вид, что не получил телеграммы. Конкретно этот слух не подтверждается, но он входит в общее русло попыток идеализации Ленина, приписывания преступлений его соратникам. Поэтому слух вызывает сомнение. А вот записка Ленина членам Политбюро представляется гораздо более соответствующей действительности: «чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам, по этому поводу, расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении и не смели думать...» (см. Н. Караев. Огненный столп // Вести недели, N 15, 15-20 апреля).  ??

   Многие исследователи отмечают ненависть Ленина к «хныкающим интеллигентам»: они мнят себя мозгом нации, а «На деле это не мозг, а говно» (Волк126-7). Конечно, дореволюционная интеллигенция, которую так ненавидел Ленин, была разная, часть её действительно заслуживала презрения и вражды. Но значительная часть – вполне достойна глубокого уважения. Как это ни покажется странным, Сталин, выходец из низов, иногда  относился с бо'льшим пиететом к дворянам-интеллигентам. Может быть, это и не странно: закомплексованный выходец из интеллигентных слоев мог в большей степени ненавидеть не оценившую его среду.

   Осенью 22 г. Ленин санкционирует депортацию большой группы видных ученых, философов, историков, экономистов, врачей. 30 сентября 22 г. немецкий  пароход  «Обербургомистр Хакен» (так. называемый «философский пароход») вывез в Штеттен первую группу изгнанников, 160 человек, в число которых входили ректоры Петербургского и Московского университетов, ученые с мировым именем, Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, Н.О. Лосский, Ф.А.Степун, Л.И. Шестов и др.  По официальным сведениям изгнаны «наиболее активные буржуазные идеологи», «идеологические врангелевцы и колчаковцы» («Правда», 31 августа 22 г.).   18 ноября пароход «Пруссия»  вывез вторую группу высылаемых (384-85.Жир249-50).

     Требует уточнения отношение Ленина к культуре. Его обычно изображали убежденным защитником культуры, тонким знатоком, любителем литературы, музыки. Приводился ряд высказываний Ленина, его хвалебных оценок. Многие из них, видимо,  не придуманы,  принадлежат на самом деле Ленину. Он был  образованным человеком. Но не упоминалось об его нелюбви к театрам (проект закрытия Большого театра). Рассказ Крупской о том, как, по желанию Ленина, они должны были уходить со спектаклей после первого действия. Ленин рекомендовал Луначарскому заниматься не театрами, а обучением неграмотных людей. Не любил он и музеев.

   Многие из «ленинских высказываний» наверняка придуманы. К ним, судя по всему, относится миф об его любви к игре в шахматы. Он получил  широкое распространение и отражен  у Маяковского: «Мне бильярд – оттачиваю глаз, Шахматы ему – они вождям полезней». Но, рассматривая сочинения Ленина, читатель не встретит похвальных упоминаний о шахматах. Шахматный мастер и журналист Виктор Хенкин в разделе «Со своей колокольни» (в книге В.Корчного «Шахматы без пощады») рассказывает о рождении одного ленинского «шахматного
              448мифа» («Гимнастика вранья», с.384-85 ).  Шахматист Я.Г. Рохлин приписал Ленину якобы произнесенную им фразу «Шахматы – гимнастика ума». Она обросла легендами и ею пользовались нередко, когда нужно было пробить какое-либо шахматное мероприятие. В данном случае «это вранье на протяжении многих советских лет приносило шахматам заметную пользу».  Я и сам знал одну псковскую преподавательницу, которая в нужных случаях, в беседах с начальством, приводила выдуманные ею «цитаты» из Ленина (или Сталина) и добивалась желаемого

       Мысль о необходимости беспощадной цензуры становилась всё приемлемее и для сподвижников Ленина, даже отнюдь не самых непримиримых, склонных к относительному либерализму. Как пример, можно привести статью А.В. Луначарского «Свобода книги и революция» (21 г.). Ее основные положения сводились к следующему: «на самом деле ни одна революция не создает режима свободы и не может его создать», даже социалистическая, с ее высокими идеалами; она «на первых порах вынуждена усилить дух своеобразного милитаризма, усилить диктатуру государственной власти и даже, так сказать, полицейский ее характер»; в этих условиях «государство не может допустить свободы печатной пропаганды», так как «слово есть оружие». «Цензура? – Какое ужасное слово! Но для нас не менее ужасное слово: пушка, штык, тюрьма, даже государство»; «все эти ужасные слова – арсенал буржуазии, и мы считаем священными эти слова, как средство к уничтожению всего этого»; «То же самое и с цензурой. Да, мы нисколько не испугались необходимости цензуровать даже изящную литературу, ибо под ее флагом, под ее изящной внешностью может быть внедряем яд еще наивной и темной душе огромной массы...». Далее Луначарский  обосновывает цензуру не как  нечто временное, преходящего, а как постоянную и закономерную необходимость: «Цензура есть не ужасная черта переходного времени, а нечто, присущее упорядоченной социализированной социалистической жизни»; по мнению Луначарского, она сохранится долго. В одном из более поздних  докладов, в 27 г., Луначарский утверждал, что при анализе в Наркомпросе действий цензуры, он убедился, «что в общем и целом она функционирует настолько хорошо, насколько сам по себе отвратительный цензурный аппарат может функционировать. Когда я говорю ''отвратительный цензурный аппарат'', это не значит, что можно обойтись без него или что я его не уважаю» (Жир248-51). Позднее, в конце 28 г., когда Луначарский, как автор, сам столкнулся с цензурой, по поводу сценария его кинофильма «Комета», он,  судя по всему, изменил свое мнение (см. следующую главу, Бох 455). Высказывания Луначарского о цензуре –  свидетельство того, что властями   сочтено необходимым пересматривать первоначальные обещания  о недолговечности цензуры, подвести теоретическое обоснование её длительного существования.

    К началу 20-х гг. власти пытаются как-то упорядочить выпуск литературы и контроль за ней. В 19 г. при Наркомпросе РСФСР  образовано, путем слияния издательских отделов ВЦИК, Московского и Петроградского советов и ряда других организаций, Государственное издательство РСФСР (Госиздат), которое, выполняя  функции по изданию книг, стало и центром цензуры. Начинается краткий период Госиздата (19-21 гг.).  21 мая 19 г. обнародовано положение ВЦИКа о Государственном издательстве. Во главе его поставлен видный публицист, критик, политик, революционер В.В.Воровский. В редколлегию входят Н.И. Бухарин, В.И.Невский, М.Н. Покровский, И.И. Скворцов-Степанов, очень видные                                       
         449правительственные деятели. На местах созданы отделения Госиздата, который сосредоточил в себе всю  издательскую и цензурную деятельность в стране. Такое учреждение создано в стране впервые. В докладе Воровского на соединенном заседании съездов Центропечати и РОСТА (май 20 г.), отмечалось что Госиздату предоставлено «право поглотить все издательские аппараты – и советский, и партийный, и, поскольку имеются, –аппараты частные и кооперативные» (Жир237...). Комиссаром по делам печати, пропаганды и агитации назначен В.Володарский.

       Госиздат получает беспрецедентные права контроля и цензуры над всем издательским процессом. Вообще-то Госиздат существовал и ранее. В декрете ЦИК от 29 декабря 17 г. идет речь о Государственном издательстве: его задача, в первоначальном виде, сводилась к широкой издательской деятельности, к выпуску дешевых народных изданий, русских классиков, к массовой  публикации учебников и пр. Такие задачи сохраняются и в Постановлении 19 г., о новом Госиздате, но к ним добавляются огромные цензурные права. Госиздат становится правительственным органом. Редколлегия его назначается Совнаркомом, утверждается ВЦИК. В постановлении делается акцент на руководящую роль Госиздата: «Вся издательская деятельность всех народных комиссариатов, отделов Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и прочих советских учреждений, поскольку она касается общеполитических и культурных вопросов, подчиняется Государственному издательству, каковому предоставляется право осуществлять эту издательскую деятельность непосредственно или оставить за указанными учреждениями, под своим контролем» (Жир238). В компетенцию Госиздата входили контроль и регулировка издательской деятельности «всех ученых и литературных обществ, а равно всех прочих издательств», право на выработку руководящих инструкций, обязательных для всех. Фактически Госиздат становится официальным главным цензурным учреждением. В ряде сборников 20-х гг. о цензуре отмечалось: «Цензура относилась к веденью ГИЗа»; «оно (Государственное издательство - ПР) выполняло цензурные функции до появления Главлита». Госиздат регулировал все материальные проблемы газетно- журнального, издательского дела, разрешал и запрещал, временно прекращал издания, регламентировал их тираж, объем, частоту выхода, бумажные фонды. Фактически он мог принимать любые решения, касающиеся печати. Он являлся одновременно и главным производителем книжно-журнальной продукции, и всевластным цензором, контролером ее.

        Особенно жесткому нажиму и цензуре подвергались частные и кооперативные издательства. Они в 19 г. печатали пятую часть всей книжной продукции страны (около20 процентов). Но уже в 20-м году их доля составляла лишь около 6 процентов. И дело не столько в том, что увеличилось число государственных издательств и выпускаемой ими продукции, а в том, что уменьшились количество частных. При Воровском они еще как-то могли существовать. В одной из статей  об отношении Госиздата к частным издательствам Воровский писал: «Поскольку они делают работу, нужную в данный момент для государства, издавая хорошую политическую или педагогическую литературу, Государственное издательство, конечно, идет им навстречу, помогая им и деньгами, и бумагой. Если же эти издательства ставят своей задачей распространение литературы, безразличной для политической и экономической работы пролетариата и Советской власти,
             450Государственное издательство занимает по отношению к ним, так сказать, пассивную позицию: оно не закрывает их, но и не поощряет их деятельность, считая несвоевременно и нецелесообразно растрачивать на это дело бумагу, типографские средства или деньги» (Жир239). Установлено пять категорий (очередей) в зависимости от важности того или другого издания для страны в данное время. Относительность  такого «либерализма», но все же при нем частные издательства могли существовать.

          После ухода Воровского,  ГИЗ проводит более жесткую политику «запрета отдельных изданий». Летом 20-го г. во главе Госиздата становятся И.И. Скворцов-Степанов, С.М. Закс и др., а с 17 декабря – единолично Н.Л. Мещеряков. Уже Скворцов- Степанов в отчете о деятельности ГИЗа на 1-е декабря 20-го г писал, что к частным издательствам относятся слишком либерально, и это подрывает государственное издательское дело; частные издательства платят авторам более высокие ставки; работа ряда из них сводится на 99 %  к переизданию ранее вышедших книг; те литературные силы, которые вызваны к жизни частными издательствами, по Скворцову, – «люди, далекие от пролетарской диктатуры России и даже ей враждебные». Такие мнения, послужившие поводом к запрещению многих  частных издательств, высказываются и в других, более поздних, документах, отражая, помимо прочего, борьбу ГИЗа с удачливыми конкурентами.

     Положение частных издательств постепенно становится все тяжелее. Даже Луначарский этим обеспокоен.  Еще в феврале 20-го г. он писал Воровскому, что считает несвоевременным закрывать частные издательства. Протестует против ограничения частных издательств и  интеллигенция. 9 декабря 20-го г. состоялась Первая конференция  московских кооперативных издательств, на которой политика Госиздата подверглась резкой критике. Говорилось о том, что она ведет к ликвидации кооперативных издательств. Принято обращение к наркому просвещения: «Свобода творчества, со всеми возможностями ее осуществления и, прежде всего, книгой – необходимое условие для развития художественной культуры. Но государственный аппарат, неизбежно действующий в известных политических, материальных и персональных рамках, не может обеспечить этого условия, ибо он не может взять на себя беспредельной области художественных исканий и опытов. Пути к художественному и научному развитию должны искать сами писатели в своих свободных и самостоятельных объединениях» (Жир241-42).     

     Конференция предлагала законодательным актом обеспечить кооперативным издательствам право на существование, оставить за ними те функции, которые хотел забрать Госиздат. 17 декабря 20-го года Всероссийский союз писателей подает докладную записку наркому просвещения. В ней говорилось о тяжелейшем положении современной русской литературы, о том, что  писателям негде печататься, что 1500 рукописей «ждут своего часа»; писатели приходят к выводу, что «невольное стеснение литературы превращается в ее сознательное умерщвление»; кооперативные издательства – это самопомощь; они должны существовать (Жир242).

         22 декабря 20-го года Горький обратился к УШ съезду Советов. Он утверждал, что Госиздат работает плохо, без плана, печатает то, что не надо, а частные предприятия сокращаются; они бы могли во многом помочь; «частные издательства можно поставить под самый строгий контроль, но в данный момент нет никаких
         451оснований уничтожать их, а напротив, следует широко использовать всю энергию, все знания деятелей книги». 23 декабря открытое письмо в защиту кооперативных издательств направил тому же съезду  и П.А. Кропоткин (Жир242 ).

              Руководитель Петроградских книжных издательств П.Витязев делает ряд попыток выступить с защитой частных издательств в открытой прессе, но не получает этой возможности. Тогда он обращается к помощи «вольного печатного станка». Его брошюра «Частные издательства в Советской России» вышла на правах рукописи в 21 г.  тиражом в 700 экз. Брошюра – «один из редчайших случаев издания книги  без разрешения цензуры; на ней даже нет обязательного грифа: «Р.В.Ц. (Революционно-Военная цензура»)». В предисловии автор заявляет: «Вопрос о частных издательствах стоит сейчас особенно остро. Советская власть... в настоящий момент стала, по-видимому, на путь их полного разгрома и уничтожения... Борьба ведется слишком неравная. У наших противников вся полнота власти. В их руках вся печать. Все попытки автора выступить легально в ''дискуссионном порядке'' не дали никаких положительных результатов. И у него остается только один старый и уже не раз испытанный путь –  выпустить свою брошюру явочным порядком» (Блюм3.371). В приложениях к брошюре были помещены открытые письма и протесты писателей против цензурного гнета. Среди них «Докладная записка Всероссийского Союза Писателей наркому просвещения А.В.Луначарскому», подписанная П.Н. Сакулиным, Верой Фигнер, другими видными  литераторами и общественными деятелями (о ней упоминалось выше). В частности,  авторы записки пишут: «Русская художественная, критическая, философская книга окончательно замуровывается. Русская литература престает существовать. Из явления мирового значения она превратилась в явление комнатного обихода, для небольшой группы лиц, имеющих возможность услышать друг друга за чтением своих рукописей. История не забудет отметить того факта, что в 1920 г., в первой четверти века ХХ-го, русские писатели, точно много веков назад, до открытия книгопечатания, переписывали от руки свои произведения в одном экземпляре и так выставляли их на продажу в двух-трех книжных лавках Союза Писателей в Москве и Петрограде, ибо никакого другого пути к общению с читателем им дано не было» (Блюм3.371-72).

   Брошюру запретили. Долгие годы она томилась в спецхране. Витязева обругали бывшим эсером, идеологом частного издательского капитала, который «устами этого господина  <...> доказывал, что только частник может справиться с культурно-издательской миссией». Запретили и «Библиографические материалы о кооперативном издательстве “Колос”», изданные Витязевым в 24-м г.(Блюм3.371).

     Витязев вообще весьма колоритная фигура. Ныне мало кто помнит о нем. Те же, кто помнит, знает его, как работника издательского дела, сторонника свободы слова, частных и кооперативных издательств, как фигуру, вызывающую сочувствие, но далекую от злободневной острой борьбы (прогрессивный мирный интеллигент, чуждый «крайностей»). Такое представление отчасти верно, но односторонне.    Биография Витязева,  весьма не заурядная, отнюдь не исчерпывается сказанным выше.  П. Витязев(Ферапонт Иванович Седенко, 86-38) родился на юге России. Поступил в Новороссийский (Одесский) университет, но  оставил его, уйдя в политическую антиправительственную деятельность. В 1905-07 гг.  принимал активное участие в боевых отрядах левых эсеров. В 07 г. арестован.  Ссылался в Вологодскую губернию, в Сибирь. В ссылке, в тюрьмах и на этапах провел около 7
     452лет. Скитался по России, бродяжничал. В ссылке началась его  литературная деятельность. Публиковал статьи в Вологодских периодических изданиях: о местной жизни,  о Короленко, Михайловском, Салтыкове - Щедрине, Чехове. После ссылки поступил на юридический факультет Петербургского университета. Сотрудничал в  журналах. Участник и один из организаторов студенческих волнений в 10-11 гг. Исключен из университета. Высылка.   Подполье. В 15 г. уходит  добровольцем в действующую армию. Приветствует Октябрьскую революцию. В 17-18 г. руководит издательством «Революционная  мысль», в 18-26 гг.  –  издательством «Колос»,  крупным и очень популярным, выпускающим литературу по истории общественной мысли, мемуары, работы по книговеденью. В частности, издательство выпустило в 24 г. «Словарный указатель по книговедению» А.В. Мезьер – ценнейшее библиографическое пособие по истории русской журналистики и книговедению, тоже запрещенное цензурой. Запретили и подготовленный Витязевым сборник «Венок книге» (28 г.).

    В 20-е гг. Витязев выступает в защиту свободы слова, частных и кооперативных издательств. Есть предположение, что Витязев причастен к обращению к западным писателям, нелегально переправленным за границу (см. следующую главу)    В 30-м г. Витязев арестован, отправлен в концлагерь, на Беломорканал. За  него хлопочут Вера Фигнер, Мария Ильинична Ульянова, знавшая его по ссылке в Вологде. Витязева  переводят в ссылку в Нижний Новгород, потом в Ульяновск. В Ульяновске он, по рекомендации М.И. Ульяновой,  работает в музее Ленина. В 33 г. ему разрешили жить в Москве. Он занимается библиографией, историей издательского дела, становится сотрудником Государственного литературного музея. Переписывается с директором музея В.Д. Бонч-Бруевичем. Работает в «Литературном наследстве». Ряд материалов, подготовленных им к печати, цензура не пропускает. В 35 г. запретили   19-21 т. «Литературного наследства», в котором принимал участие Витязев. Им написана вступи