288

               ГЛАВА ШЕСТАЯ. “ ПЕСНИ О СВОБОДНОМ СЛОВЕ”. Часть вторая.

                                    (: ...И два шага назад)

Революционные демократы о проектах преобразования цензуры. Статья Чернышевского «Французские законы по делам книгопечатания». Пожары и прокламации. Разные версии, объясняющие их. «Молодая Россия».  Поворот к реакции, не только правительственный, но и общественный. Нигилисты превращаются в титулярных советников. Временная приостановка «Современника» и «Русского слова». Арест Чернышевского, Писарева, других революционных демократов. Падение авторитета Герцена. Щедрин и Герцен об изменении атмосферы. Проблема позиции революционных демократов (слабые и сильные стороны). Вопрос о революционной ситуации в России 60-х гг. Правительственная газета « Северная почта». Газета «Наше время». «Временные правила» 62 г. Проект цензурного устава, подготовленный комиссией Оболенского. Критика его Николаи. Отмежевание Головнина. Щедрин о проекте устава. Передача цензуры в министерство внутренних дел. Вторая комиссия Оболенского. Усиление влияния реакционной журналистики. Разжигание слухов о поджигателях. Новые нападки на Герцена.  Роль Каткова. Польское восстание 63 г.  Антипольская кампания Каткова. Конфликт его с правительственными кругами, с Валуевым и Головниным. Приостановка славянофильской газеты «День». Прекращение газеты «Современное слово». Лишение В.Корша права издания «Санкт-Петербургских ведомостей». Запрещение газеты «Москва». Утверждение закона 6 апреля 65 г. (указ  «О даровании некоторых облегчений и удобств отечественной печати»). Более поздние дополнения, ужесточающие закон. Покушение Каракозова. Усиление реакции. Запрещение «Современника» и «Русского слова». Отставка Головнина, позднее Валуева. Покровительство царя Каткову. Назначение министром просвещения Д.Толстого – поклонника и единомышленника Каткова, а начальником Главного управления по делам печати Лонгинова. 1-го марта 81 г. народовольцы убивают Александра П. Начинается новый период. Царем становится Александр Ш.

 Иная точка зрения высказывалась в демократических изданиях, особенно в «Русском слове» и «Современнике». Редакции двух последних журналов не хотели, да и не успели прояснять свою позицию (приостановлены на 5-м номере). Они вообще не касались вопросов цензурного законодательства в России, останавливались только на французских законах о цензуре. Основная их мысль: свобода слова несовместима с реакционными правительствами, а  правительства такого рода в свою очередь несовместимы со свободой слова, могут существовать лишь обуздывая ее; обсуждение вопроса о цензурных законодательствах в разных стеанах практически не может воздействовать на проведение цензурной реформы в России, но может быть полезно для прояснения сути вопроса. Такая основная идея  статьи И.П.Рагодина (Писарева)  «Очерки из истории печати во Франции», напечатанной в «Русском слове» (62 г. т. 6 -5):  Человеческая мысль не зависит от наших личных капризов и внушений. Она создает писателей, формирует направления. Поэтому предупредительные законы едва ли могут изменить  течение идей, сообщить им то или другое произвольное направление (199). Намек, что новый устав ничего не изменит. Такова неизбежная участь всевозможной цензуры (200). Писарев дает  обзор французских цензурных постановлений Наполеона Ш и его министра Персиньи. По его словам, при сравнении предупредительной и карательной системы, без сомнения, предпочтение следует отдать последней. Но несостоятельна и французская карательная система. Если выбирать меньшее из зол, то следует остановиться на законе, по которому литература ответственна перед судом присяжных, без вмешательства администрации. Под такими высказываниями Писарева могли бы подписаться редакторы не только либеральных, но и консервативных изданий. Как говорилось выше, все они считали цензурные изменения необходимыми. Но главный смысл статьи Писарева к этому не сводился.  В ней шла речь о несовместимости самодержавного неограниченного правления  и свободы слова, о тщетности надежд на правительство: «Правительство ненавидит самую свободу мысли; его тревожит самое безвредное проявление этой свободы; оно боится простых выводов здравой логики, потому что его существование, его происхождение, его действия во всех отношениях противоречат этим простым выводам». Писарев относит свои  доказательства к французскому правительству, но в первую очередь имеет в виду  русское. Он связывает свои размышления с обсуждением в печати предстоящей цензурной реформы в России, но не разделяет надежд, что такое обсуждение сможет сыграть какую-либо положительную роль, повлиять на проводимую реформу: «Я очень хорошо знаю, что мой практический вывод на самом деле не может иметь никакого практического значения».

     Подобные же взгляды высказывала редакция «Современника». В № 3  за 62 г. напечатано письмо в редакцию журнала Н-ена (Н.Л.Тиблена) «По делу о преобразовании цензуры». Автор так отвечал на призыв председателя комиссии Оболенского к обсуждению вопроса о цензуре: по разным причинам надо сомневаться в полезности участия литературы в этом деле;  слишком велико различие взглядов сторон на цензуру вообще;  в самом основании вопроса; в таком случае всякое обсуждение делается невозможным; неизвестно, чего хочет комиссия; может быть хочет ознакомиться с мнением одного только направления; тогда другому мнению нет надобности и заявлять о себе» (199).

   И как бы разъяснением позиции «другого мнения» в том  же номере опубликована статья Чернышевского «Французские законы по делам книгопечатания». В ней еще более акцентировалась мысль, сформулированная Писаревым, о несовместимости русского самодержавия и свободы печати. На первый взгляд, мнение Чернышевского значительно более консервативно, чем доводы, неоднократно выражаемые в либеральной и даже в охранительной печати. Выводу, что правительству  не следует бояться свободы печати,  Чернышевсий противопоставляет свой, диаметрально противоположный: у правительства есть все основания бояться проявления общественного мнения, оно правомерно принимает меры обуздания печати. Речь не идет о том, хорошо это или плохо, но это с точки зрения властей необходимо (в этом Чернышевский как бы единомышленник правительства) и неразрывно связано с самой основой правительственной политики: одно не может быть без другого. Если бы оказалось, что специальные законы «нужны у нас», то, признавая это, «мы вновь заслужили бы имя обскурантов, врагов прогресса, ненавистников свободы, панегиристов деспотизма». По словам Чернышевского, «добросовестное исследование этого вопроса «привело бы нас к ответу: да, они нужны». Парадоксальная ситуация: либералы, даже реакционеры ратуют за свободу слова, а руководитель революционных демократов приходит к выводу о необходимости обуздания. За это ухватился один из крайне реакционных публицистов, Скарятин. Цитируя последние слова статьи Чернышевского, он комментировал их  следующим образом: «Таков взгляд самого редактора журнала, который по странному смешению у нас слов и понятий, слывет  в публике либеральнейшим. Поздравляем русскую печать, если г. Чернышевский доберется когда-нибудь до министерского портфеля». Становиться министром Чернышевский не собирался. А вот несостоятельность надежд на то, что правительство даст свободу слова он хорошо понимал и разъяснял это своим читателям. Понимал он и другое: свободную мысль не задушить, и никакие меры, никакие цензурные преследования не спасут отжившего государственного устройства: «Нам кажется, что без достаточной причины не может произойти никакое потрясение или ниспровержение <...> если есть достаточные причины, то действие произойдет, как там не хлопочи об устранении способов и поводов произойти ему». Чернышевский наивно верил, что условия для крушения деспотического порядка уже созрели. Утопичность такой веры, прочность «основ» демонстрировало, в частности, сохранение  цензуры, без которой существующее общественное устройство обойтись не может, какие бы формы это устройство не принимало. Это не означало, что не может быть другого устройства. Но в близком будущем оно. вроде бы, в России не предвиделось.

    Правительственным постановлением 15 июня 62 г. «Современник»  приостановлен на 8 месяцев. Приостановлено  и «Русское слово». Как бы иллюстрация к работе комиссии Оболенского. После возобновления журналов в начале 63 г. в девятом (последнем) номере «Свистка» (сатирическое приложение к № 4 «Современника») опубликована заметка Змиева-Младенца (Салтыкова-Щедрина) «Цензор впопыхах. Лесть в виде грубости»: цензор читает статью об обсуждении в печати какого-то проекта (подразумевается и проект о цензуре) и не знает, что с ней делать, разрешить или запретить. Содержание статьи – пародия на реальные обсуждения: «И потому, принимая в соображение, что, в существе вещей, общество привлекается к обсуждению сего предмета в размерах весьма благонадежных, мы думаем, что упомянутый выше проект представляет залоги преуспеяния весьма изрядного». Цензор так и не может разобраться в статье: то ли позволено, то ли нет.  В конце жена рвет её, а малолетний Коля, сын цензора, кричит: «Блаво, мамася!» (Щедр.275-80).

   О  планах цензурных преобразований иронически высказывались и другие сатирические издания. В первую очередь  «Искра». Но не только она. Например, «Гудок» сравнивал  положение писателя в условиях предупредительной цензуры с собакой в наморднике, а в условиях  карательной – с медведем, которого водят по ярмаркам, с кольцом в носу и подпиленными зубами; «Которая цензура лучше, представляем делать вывод самому читателю, что же до нас, то, по нашему мнению,   –    обе лучше». В «Искре» помещен рисунок с подписью «свобода тиснения» (т.е. печатанья): народ теснится у кабака, единственная свобода, ему доступная.  

    Но прервем рассказ о цензурных преобразованиях и остановимся на некоторых общих проблемах. Думается, что 62 год открывает новый период в истории русского общества и русской цензуры. Этот год является  важным рубежом. По инерции еще проводятся реформы. В 64 г. – судебная, вероятно, самая прогрессивная  и существенная (не считая  отмены крепостного права): введен суд присяжных. Оформляются земские учреждения. Установлено местное самоуправление. Но все же с 1862 г., после пожаров и прокламаций, отчетливо заметен поворот к прошлому. Некоторые исследователи называют рубежом другие годы, 1863 или 1864. Каждый из этих годов и на самом деле, по тем или другим событиям, был в какой-то степени поворотным, но началось, по нашему мнению, именно с 1862 г. Именно этот год называет поворотным Герцен в «Былом и думах». Так же оценивает его и Салтыков-Щедрин.  Именно в этот год начались аресты, процессы с суровыми приговорами,  репрессии против наиболее прогрессивных изданий. «Да, я обязан быть веселым даже в то время, когда мне докладывают, что приятель мой М. исчез неизвестно куда из своей квартиры», – пишет Щедрин (40). А дальше пошло-поехало. Восстание 63 года в Польше.  Покушение Каракозова   на царя (66 г.). Покушение Березовского (67 г.). Начинается многолетняя охота на императора, завершившаяся в 81 г.  убийством народовольцами Александра Второго.  Ряд покушений и действий, направленных против крупных сановников и столь же длинный ряд правительственных  мер, усиливающих реакцию.  Дело Нечаева и другие политические процессы. Трудно даже сказать, где причина, где следствие. Одно рождает другое и наоборот. 

      Кратко о прокламациях и пожарах. Они во многом определяли действия властей, изменение общественной атмосферы. Прокламации появляются, в основном, с 60-го года, но особенно радикальные, резкие относятся как раз к 62 - му. В России в 61 г. выходят  три номера журнала «Великорусс» В.А. Обручева. В 62 г. Обручев приговорен к каторжным работам (позднее, после возвращения, военная служба; дослужился до генерала). Прокламация «К молодому поколению» М.И.Михайлова (приговоре к 6  годам каторги; умер в Сибири). Прокламация «Молодая Россия», особенно радикальная и напугавшая власти (весна 62 г.). Она связана с именами  П.Г.Зайчневского и П.Э. Аргиропуло.  Первый провел около 20 лет на каторге, в тюрьмах и ссылке, остался верным своим радикальным взглядам. В 89 г. его вновь арестовали и сослали на 5 лет в Восточную Сибирь, откуда он вернулся в 95 г.,  незадолго до своей смерти (2 февраля 96 г.) ). Его друг и единомышленник Аргиропуло, принимавший участие в создании и распространении «Молодой России», был приговорен к 2.5 годам содержания в «смирительном доме». Умер вскоре после выхода из него. Зайчневского же приговорили к 3 годам каторги и вечному поселению в Сибири. Ими была создана нелегальная типография в Москве (или в Рязанской губернии?)   Зайчневский, студент физико-математического факультета Московского университета, был арестован летом 61 г. В заключении он пишет «Молодую Россию» и передает ее на волю. Ее напечатали  в подпольной типографии и стали распространять в Москве, Петербурге, других городах. Содержание ее такое: Россия вступает в революционный период своего существования; ее население делится на две части с диаметрально противоположными интересами; усиливается ропот народа, угнетаемого и ограбленного; грабят все: помещики, чиновники, царь.Они опираются на сотни тысяч штыков; ограбленные и угнетенные – подавляющее большинство – это  партия народа; ей противостоит небольшая кучка людей; во главе их – царь. В современном строе всё ложно, нелепо, от религии до семьи. Остается один выход – революция кровавая и неумолимая, которая всё изменит и погубит сторонников существующего порядка; «Мы не страшимся ее, хотя знаем, что прольется река крови, что погибнут, может быть, и невинные жертвы; мы предвидем все это и все-таки приветствуем ее наступление, мы готовы жертвовать лично своими головами, только пришла бы поскорее она, давно желанная!». Ссылки, аресты, расстрелы только увеличивают ненависть и приближают революцию. «Больше же ссылок, больше казней! – раздражайте, усиливайте негодование».

   Далее в прокламации сообщалось, что Центральный революционный комитет  (на самом деле такого не существовало: вновь цель оправдывает средства -ПР) решил 7 апреля начать издание журнала – органа революционной партии. Идет обзор различных оппозиционных изданий, которые по разным причинам не удовлетворяют революционный комитет. Начинается с Герцена. Об уважении к нему. Но он испугался, перестал верить в революции; влияние «Колокола» на молодежь уменьшилось; она ищет другого издания. Герцен поверил в возможность нужных преобразований, которые может совершить Александр или кто-либо другой из императорской фамилии; ответ Герцена на письмо человека, который говорит, что нужно бить в набат, призывать народ к восстанию, а не либеральничать (симпатии автора «Молодой России» явно на стороне призывающего к топору, а не к Герцену); о Герцене говорится в прокламации относительно подробно, так что понятна реакция  издателя «Колокола» на прокламацию (его как бы вызвали на полемику -ПР). Более примирительно говорится о «Великорусе»: он ошибочный и отсталый, но заслуживает уважения, как протест против существующего порядка. С резким осуждение упоминаются другие русские заграничные издания.

      «Молодая Россия» довольно развернуто формулирует программу необходимых мер: уничтожение современного деспотического правления; создание республиканско-федерального союза областей; вся власть передается в руки Национального и областных собраний; каждая область состоит из земледельческих общин; земля остается общинной собственностью, но передается каждому члену общины на определенный срок; судебная власть выбирается народом; общественные фабрики, с руководством, избранным народом, отчитывающимся перед ним; общественное воспитание и содержание детей; выплата жалования войску, постепенно заменяемому Национальной гвардией; уничтожение монастырей, мужских и женских; полная независимость Польши и Литвы. Т.е. развернутая, всесторонняя программа.

    И концовка прокламации: главные надежды возлагаются на молодежь (отсюда и название прокламации). «Скоро, скоро наступит день, когда мы распустим великое знамя будущего, знамя красное и с громким криком ''Да здравствует социальная и демократическая республика Русская!'' двинемся на Зимний дворец истребить живущих там. Может случится, что все дело кончится одним истреблением императорской фамилии, то есть какой-нибудь сотни, другой людей, но может случиться, и это последнее вернее, что вся императорская партия встанет за государя»; тогда мы издадим крик: «в топоры <...> тогда бей императорскую партию <...> бей на площадях <...> бей в домах <...> бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам! Помни, что тогда кто будет не с нами, тот будет против; кто против – тот наш враг; а врагов следует истреблять всеми способами». Восстание может не  удасться, тогда мы пойдем на эшафот, смело и бесстрашно, кладя голову на плаху или влагая ее в петлю, повторим великий крик: «Да здравствует социальная и демократическая республика Русская!» (см. «Революционный радикализм в России: век девятнадцатый. Документальная публикация». Ред.Е.Л. Рудницкая. М., Археографический центр, 1997).

      Вероятно, я остановился на прокламации «Молодая Россия» слишком подробно, но она менее известна, чем прокламации Чернышевского, Писарева, деятельность Герцена в «Колоколе». Вернее, известно то, что она призывала пролить реки крови, истребить тысячи во имя счастья миллионов. Оно почти и так, но к этому не сводится ее содержание –ПР.

    Создание в 62 г. нелегальной организации «Земля и Воля» (Н.А.Серно-Сольвьевич, один из создателей, в 64 сослан на вечное поселение в Сибирь). Прокламации Д.И. Писарева о Шедо-Феротти и Н.Г. Чернышевского «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» (62 г.). Первый провел с 62 по 66 год в Петропавловской крепости; второй с    64 по 83 годы на каторге и в ссылке). Такого массированного наплыва революционной нелегальной литературы в России ранее не бывало. И таких расправ за создание и распространение её.

  А тут еще майские пожары, которые в общественном мнении связывались с прокламациями (да и в правительстве это считалось возможным). Пожары начались с 16 мая 62 г. и продолжались почти три недели. Они произвели страшное впечатление, вызвали панику. Возникла напряженная обстановка, накаленная до предела. О пожарах и связанных с ними слухами неоднократно упоминается в дневнике Никитенко. Очень рельефная их картина. Чуть ли не весь Петербург в дыму. Все толкуют об их причинах. Говорят о поджогах. Различные версии. Слухи, что поджигают поляки, студенты, революционеры. Некоторые основания для подобных сближений были. За несколько дней до начала пожаров появилась прокламация «Молодая Россия», о которой говорилось выше (156).  Правительство и общество сильно напуганы. Уже в это время в зародыше проявляются тенденции, которые позднее скажутся в нечаевщине, да и не только в ней, не только в Х1Х веке (на вооружение взят лозунг иезуитов: цель оправдывает средства). Были и другие крайне радикальные прокламации, призывы к свержению существующего порядка, к революционным действиям (прокламации Писарева, Чернышевского).   Но особенное впечатление произвела именно «Молодая Россия». Герцен, сообщая о ней, полемизировал с ее авторами («Молодая и старая Россия», «Колокол», 62, л.139). Даже Чернышевский встретил её холодно. Но реакционная, охранительная печать (да и не только она) связала пожары, прокламации, демократическую идеологию воедино. Нельзя сказать, что такое связывание было всегда сознательной клеветой, намеренной фальсификацией. Многие искренне верили, что пожары – результат пропаганды студентов и революционеров. Ведь пришел же Достоевский в 62 г. к мало знакомому ему Чернышевскому, моля распорядиться прекратить поджоги.

   Позднее возникла версия, которая высказывалась и в советское время:  поджоги организованы правительством, чтобы натравить народ и общество на революционных демократов. Версия сомнительная. Правительство на самом деле испугалось. Чрезвычайные меры, которые были приняты против «поджигателей», вряд ли были симуляцией, да и шутить с подобными слухами правительство не любило, опасалось их (об этом пишет  Никитенко). И тем не менее правительство, само перепуганное пожарами и прокламациями, сумело использовать их в борьбе с радикалами, «нигилистами».

  Среди версий была и такая, тоже сомнительная: поджигают помещики-крепостники,  возненавидевшие царя за освобождение крестьян. Вернее всего, все эти версии были несостоятельны. Пожары возникли в обстановке послереформенной сумятицы. Много бывших крепостных, особенно дворовых, оказались «на воле» , да и водка сильно подешевела в связи с отменой «откупов» (ее и называли «дешевка»). Объяснение причины пожаров может оказаться похожим на размышления Толстого,  писавшего в «Войне и мире» о причинах пожара Москвы во времена Наполеона (дело не в поджогах; в таких условиях Москва не могла не загореться).

   Панику усиливала напряженная обстановка в Царстве Польском, накануне восстания, которое началось в 63 г. Оно увеличило страх обывателя и одновременно  

 вызвало в обществе волну официального патриотизма. Изменение общественной  атмосферы, общественного климата.  Не только под влиянием действий правительства и «разжигания страстей» в реакционной печати.   Напуганы были не только реакционеры, обыватели. О Достоевском мы упоминали. Н.С. Лесков в «Северной пчеле» (№ 143 за 62 г.), признавая связь между пожарами и «нигилистами», призывал полицию «образумить молодежь» (156). Письмо Кавелина Герцену с резким осуждением «поджигателей».   Тургенев позднее вспоминал, что,  когда он вернулся в Петербург в день пожара Апраксинского  двора (26 мая 62 г.), первое восклицание, вырвавшееся из уст первого встреченного знакомого: «Посмотрите, что ваши  нигилисты делают! жгут Петербург!» (10.347). К этому времени слово «нигилист» было подхвачено тысячами голосов и повторялось в связи с пожарами. Тютчев, имея в виду их, писал об оправдании самых решительных мер против поджигателей.      В  обществе (речь идет именно об обществе, а не только о правительственных кругах) начался поворот к реакции. Вчерашние либералы превращаются в ярых реакционеров, «нигилисты» в «титулярных советников». Об этом пишет Щедрин в «Нашей общественной жизни», в 1863 г., в первой хронике возобновленного «Современника». Это отмечает Герцен в «Былом и думах», в последнем разделе главы «Апогей и перигей».Ш. Оба называют 62 г. переломным. «Я <...>утверждаю, – пишет Щедрин, –  что, в 1862 году, в нашу общественную жизнь, равно как и в нашу литературу, проникла благонамеренность», существенный признак которой «заключается в ненависти к мальчишкам и нигилистам» (46).   Писатель упоминает о событиях   62 года: «летом 1862 года, по случаю частых пожаров в Петербурге, ходили слухи о поджогах – благонамеренные воспользовались этим, чтоб обвинить нигилистов», «всё это было до 1862 года, но в этом году россияне вступили в новое тысячелетие... Как же тут не созреть, как не пойти в семена!» (стр.46; в 1862 г. торжественно отмечалось тысячелетие российского государства). Щедрину вторит Герцен отмечая, что именно в 1862 г.  возникает совсем другая обстановка, чем прежде: повсюду толки о пожарах, разгул реакции, клевета. Положение «Колокола» все труднее и труднее, как у витязя на распутье. Трусость. Гниение: «Семь лет либерализма истощили весь запас радикальных стремлений» ( Герц. Том 11. Ч.7. С. 312). 

      Несколько слов о революционных демократах. В советском литературоведении  обычно шла речь о безусловной верности их позиции. Они противопоставлялись не только консерваторам, официальному лагерю, но и либералам. Ленин осуждал «либеральные колебания» Герцена («Памяти Герцена»,   «Из прошлого рабочей печати в России»). Он признавал заслуги Герцена, утверждал, что революционер в нем всегда брал верх, но либеральные колебания, по Ленину, большой его недостаток. Вслед за Ленином, советские историки и литературоведы, как пример таких колебаний, рассматривали статьи Герцена «Через три года» («Ты победил, галилеянин»,58 г.), «Very dangerous!!!» («Очень опасно!!!»,  59 г.), «Лишние люди и желчевики», (60 г.) и др. Герцену противопоставлялись, как положительный пример, революционные демократы 60-х гг., в первую очередь Чернышевский, который  особенно близок Ленину.

  В  исследованиях, созданных после развала Советского Союза, там, где авторы нередко просто меняют  плюс на минус и наоборот, революционность не в моде. Но и это не является решением вопроса. Настороженное  восприятие Герценом  крайнего радикализма не является его слабостью. В этом он прав. Однако, есть и другое. В своей положительной программе Герцен, конечно,  утопист. Но и  крайние радикальные призывы революционных демократов были  не менее   утопичны. Утопично их совершенно беспочвенное обращение к крестьянству, вера в близкую крестьянскую революцию. Один из самых  крупных знатоков истории России

второй половины Х1Х века, П.А.Зайончковский, вскоре после того, как мы познакомились и поняли, что можем друг другу доверять, закрыв подушкой телефон (опасался прослушиванья),  говорил, что никакой революционной ситуации в Росссии 60-х гг. не было.  Следовало бы добавить: и хорошо, что не было. Это он и подразумевал. В ином случае мог возникнуть  только бунт, «бессмысленный и беспощадный», кровавый и потопленный в крови. В начале 1970 гг., когда происходила наша беседа, такие утверждения являлись крамолой. В  существовании первой революционной ситуации (считалось, что  была еще и вторая) не принято было сомневаться (по крайней мере, никто не решался выразить свои сомнения в печати). Создана была специальная исследовательская группа под руководством академика М.В.Нечкиной по изучению революционной ситуации в России 60-х годов. До этого Нечкина всячески революционизировала декабристов и их окружение, в том числе Пушкина (книга «Грибоедов и декабристы» и др.). Подобный же подход применялся в отношении 1860-х гг. Группа  провела массу исследований, собрала горы фактического материала, в том числе ценного, полезного, верного. Огромное количество публикаций. Но вопроса: «а был ли вообще мальчик?» никто не задавал (во всяком случае, вслух). Всё было подчиненно заранее сформулированной концепции: доказать существование революционной ситуации. И «доказали», сами в это поверив. Как и поверили искренне  радикальные представители общественного движения 1860-х годов. Они  считали, что революция может произойти в самое ближайшее время. Чернышевский полагал, что она совершится где-то в 63 году (см. в романе «Что делать?» главу «Перемена декораций»: события 65 г. происходят уже после революции). Обращение революционных демократов с  их призывами к  современникам, тем более к простому народу, являлось насквозь утопическим,  могло только напугать, оттолкнуть большую часть общества. Оно не могло встретить широкой народной поддержки и не встретило ее. Когда либеральные издания обвиняли «нигилистов» в том, что те подтолкнули правительство и общество к реакции, они не во всем ошибались. Подтолкнули с самыми лучшими намерениями, что дела не меняло.

    Следует, пожалуй, кратко остановиться на соотношении Чернышевкого (он, по словам Ленина, стоял во главе революционных демократов 6о-х гг.) и С.Г. Нечаева, приверженца концепции: интересы революции всё оправдывают.  В советском литературоведении их самым решительным образом противопоставляли. Чернышевский изображался как  положительный идеал революционного политического деятеля, Нечаев –   как его антипод,  авантюрист, провокатор, циник, не имеющий никаких этических норм (см.Дост. т.12.с192-218 и указанные там источники). В таком противопоставлении  немало справедливого, но заметно и стремление идеализировать, отделить хорошую, истинную революционно-демократическую радикальную идеологию от плохой, неистинной. Между тем у них, при всех отличиях, было  много общего.

    Не только в высказываниях Чернышевского, что история – не тротуар Невского проспекта и делать её в белых перчатках нельзя, которые с одобрением приводит Ленин. В романе «Что делать?», в концепции «разумного эгоизма», можно уловить мысль о несостоятельности этических норм, всех коренных оснований существующего общества. Можно, конечно, утверждать, что такие нормы –   «лживая, лицемерная мораль» эксплуататорского общества, которую вполне позволительно нарушать. Но, в конечном итоге, такой подход приводил к разрушению всякой этики, как подход «Эстетических отношений искусства к действительности»  –   к разрушению всякой эстетики. Напомню, что Вера Павловна имеет двух мужей, а Лопухов – двух жен. Это и по современному законодательству подсудное дело. Да и ряд других эпизодов романа, мимоходом упоминаемых, должны подчеркнуть, что «новые люди»  –   парни «крутые» и умеют добиваться своих целей (что бы вы подумали, например, если бы за то, что вы не уступили дороги встречному, он положил бы вас лицом в грязь;  что бы было, если бы на узкой дороге встретились два таких «новых человека»). Важное значение с этой точки зрения имеет глава пятая, «Новые лица и развязка». Кирсанов в ней берет на себя право решать, жить или умереть Кате Полозовой, готов дать ей отраву. А отец её, прежде с пренебрежением относившийся к Кирсанову, думает о нем почти с восхищением: «Экий медведь<...>умеет ломать» и повторяет: «Вы страшный человек!» Полозов вспоминает берейтора Захарченко, объезжающего жеребца: тот «хорошо вытанцовывает под Захарченкой, только губы у ''Громобоя'' сильно порваны, в кровь». На вопрос Полозова: неужели бы он на самом деле отравил Катю, Кирсанов совершенно холодно отвечает: «Еще бы! Разумеется». На слова  Полозова о том, что он страшный человек, Кирсанов  возражает: «Это значит, что вы еще не видывали страшных людей» и думает про себя: «показать бы тебе Рахметова» (423). Отсюда не далеко до принципа «всё позволено» ради доброй цели. А затем, что и вообще «всё позволено». К чему и пришли авторы прокламации «Молодая Россия» в начале, а «нечаевцы» в конце 60-х гг.

  Нечаев и члены его группы, тайного общества «Народная расправа», убили слушателя Петровской земледельческой академии И.И.Иванова, обвинив его в измене, в которой тот был неповинен (но он противился диктаторским замашкам Нечаева, который хотел к тому же «связать» членов группы пролитой кровью). Программой «Народной расправы» являлся «Катехизис революционера», написанный Нечаевым: «Польза революционного дела» должна стать единственным мерилом действий; ради нее оправдывалось применение всех средств, допустимость иезуитской тактики; цель же – разрушение существующего порядка: «Наше дело – страшное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение».

   Убийство Иванова было совершено 21 ноября 69 г. Процесс над нечаевцами, первый гласный политический процесс в России, происходил в 71 г. Он широко освещался в русской и зарубежной прессе. За ним внимательно следил Достоевский, как и многие другие писатели (сам Нечаев бежал за границу, но в 72 г. был выдан швейцарским правительством русским властям, осужден и умер в Петропавловской крепости  21 ноября 82 г., уже после убийства Александра П). Как известно, Достоевский использовал материалы дела Нечаева как основу романа «Бесы», романа злободневного, тенденциозного, местами сбивающегося на памфлет, карикатуру. Нельзя, конечно, принимать изображенных в «Бесах» персонажей за объективную характеристику их прототипов. Тем не менее «Бесы» в советское время не  популяризировались. Аналогии с современностью звучали довольно отчетливо. Власти  опасались, что читатель будет судить о революционном движении 1860-х гг. по роману Достоевского. Мне случайно где-то в конце 1960-х - начале 70-х гг. пришлось присутствовать на заседании в Пушкинском доме, где обсуждался план 30-томного полного собрания сочинений Достоевского. Шли споры, следует ли печатать роман «Бесы». Всё же решили печатать. А примечания,   планы, варианты , наброски вынести в отдельный том. Опасения были не  беспредметны. При всей памфлетности «Бесы» создавали во многом верную картину крайнего русского радикализма, противоречащую официальным советским оценкам. И в этой картине довольно значимое место занимал Чернышевский, его роман «Что делать?» Последний упоминается в «Бесах» неоднократно. По мнению Достоевского, именно с Чернышевским, его книгой связана нечаевщина, Петр Верховенский. В одном из эпизодов повествователь видит на столе раскрытую книгу, роман «Что делать?» и называет его «катехизисом» «визжавших» (явное сопоставление с «Катехизисом революционера» Нечаева) (т10, 238). Думается, что и на самом деле определенная перекличка есть. Кстати, Нечаев (прототип Петра Верховенского) разделял веру Чернышевского в близость и реальность революции, разделял  в 69 г., когда от так называемой «революционной ситуации» и следа не осталось. В черновых набросках Достоевский пишет об этом , вновь сближая Петра Верховенского с Чернышевским и его единомышленниками: «Необыкновенный по уму человек, но легкомыслие, беспрерывные промахи даже в том, что бы он мог знать<...>Если б он был с литературным талантом, то был бы не ниже никого из наших великих критиков-руководителей начала шестидесятых годов. Он писал бы, конечно, другое, чем они, но эффект произвел тот же самый. Разумеется, я тут ни слова про нравственность <...> Только странно всё это: он ведь серьезно думал, что в мае начнется, а в октябре кончится. Как это назвать? Отвлеченным умом? Умом без почвы и без связей – без нации и без необходимого дела?» (т.11, с.303).

    Следует учитывать, что для людей типа и времени действия Чернышевского взгляды, о которых говорит  Достоевский, – теория. Они принадлежали к тем историческим деятелям, которые за свои идеи проливали собственную кровь, отдавали собственную жизнь, а не чужую. В их теории они наделяли своих героев теми качествами, которыми сами не обладали, к их чести. Но эта теория позднее стала основой деятельности тех, кто решил ее воплотить на практике, и воплотил. Начиная с Нечаева, его единомышленников до их последователей на многие десятилетия. Да и с Нечаевым было не так просто. Проведя долгие годы в крепости, в нечеловечески тяжелых условиях, распропагандировав охрану и подготовив побег, он отказался от него, чтобы не сорвать покушения на Александра П и погиб в неволе.

    Всё это вносит довольно существенные поправки в привычные представления о революционных демократах. Их действия (хотя не только они)   во многом изменили обстановку к худшему. Правительство проводит, при одобрении значительной части общества, ряд репрессивных мероприятий: закрытие отдела для учащейся молодежи при «Литературном фонде», «Шахматного клуба», воскресных школ, ряда периодических изданий (см. воспоминания Л.Ф.Пантелеева 185-188).  Исследователь С.С.Татищев в книге «Император Александр П. Его жизнь и царствование» (Т. 1-2. 1903 –1911) пишет , что следственной комиссии по розыску авторов прокламаций и других революционных изданий не удалось открыть непосредственных поджигателей, но обнаружены вредные влияния учения, даваемое литераторами и студентами мастеровым и фабричным в воскресных школах, открытых за последние два года в Петербурге и других городах, сношения многих сотрудников журналов с лондонскими эмигрантами и др. Высочайше повелено закрыть все воскресные школы до пересмотра положения о них. Арестовано несколько лиц, в том числе Чернышевский - влиятельнейший из писателей  так называемого. передового направления (в июле 62 г.). Многие недовольны этим, о чем пишет  и Никитенко. 3 июня 62 г. арестован Писарев (188). 19 июня приостановлены журналы «Современник» и «Русское слово», газета «День» (179). Приостановка первых двух еще понятна: радикальные издания, ведущие сотрудники которых (Чернышевский, Писарев) арестованы. Славянофильский  же «День»  попал, как кур в ощип. Впрочем, некоторые причины для приостановки у властей имелись, о чем пойдет речь далее.

   Надо отметить, что испуг перед крайним радикализмом заметен  в произведениях  многих писателей, отнюдь не реакционных. Он ощущается в романах «Дым» Тургенева, «Обрыв» Гончарова, «Некуда» и «На ножах» Лескова. Я уже не  упоминаю об явно антинигилистических романах Клюшникова, Крестовского, Маркевича. Знаменательно, что антинигилистический роман возникает как раз в рассматриваемое время и в нем отражается, помимо прочего, изменение общественной атмосферы, имеющее довольно серьезные причины.

     Вернемся к политике властей в области печати. В 1862 г., параллельно с обсуждением вопроса об изменении цензуры, министерство внутренних дел осуществляет свой давний замысел – издание правительственной газеты.1 января выходит первый номер «Северной почты»,  ежедневной газеты, печатавшейся в Петербурге в 1862-68 гг. В 69 г., после  отставки Валуева, она переименована в «Правительственный вестник». Он издавался до 1917 г., но ставил перед собой совсем другие задачи: знакомил с официальными известиями, не  претендуя  на роль определяющего направление прессы и общественного мнения.

   «Северная почта»  –  одна из первых  официальных   газет общероссийского   масштаба. Считалась она газетой министерства внутренних дел, но сфера её деятельности была значительно шире. До неё печатались лишь издания отдельных правительственных ведомств, учреждений. Название её не новое. Так называлась газета, выходившая при почтовом департаменте в 1809-19 гг. Но замысел новой «Северной почты» был совсем иным. Он возник во второй половине 50-х гг., связан с обстановкой готовившихся реформ и обсуждался, в частности, летом 59 г. (Лемке358).

    Первым редактором «Северной почты» назначен Никитенко, автор уже знакомого нам дневника. Его записи дают  ясное представление о замысле новой газеты. При создании её ставилось две основные задачи. Первая –  знакомить общество с правительственной программой и пропагандировать ее. Вторая – бороться с оппозиционной прессой, легальной и нелегальной, с заграничными изданиями (в первую очередь Герцена), с прокламациями и т.п. Газета состояла из двух частей: Официальной и Неофициальной. В первой печатались придворные известия, правительственные распоряжения,  приказы по министерству внутренних дел, позднее – и по министерству финансов. В неофициальной части публиковались внутренние и заграничные известия, коммерческие телеграммы, объявления. По замыслу, газета должна  не только знакомить ее читателей с правительственной точкой зрения, но и стать своеобразным камертоном, по которому бы «настраивались» остальные периодические издания.

         Никитенко писал в  дневнике о том, что Валуев в 1861 г.  предложил ему редактировать газету, которая с будущего (62) года  начнет издаваться  при министерстве внутренних дел. Никитенко сообщает о свидании с Валуевым, во время которого он сказал министру, что направление  газеты должно быть умеренно-либеральным и спросил Валуева, соответствует ли это видам правительства. Тот отвечал утвердительно, но добавил, что нужно действовать осторожно, т.к. правительство еще само не уяснило своих видов (236). Через несколько дней Никитенко вновь встретился с Валуевым  и подал записку с рядом условий, на которых должно основываться издание газеты. Валуев  при Никитенко прочитал записку и согласился с ней. Никитенко же согласился быть редактором: «попытаюсь осуществить мою заветную мысль о проведении в обществе примирительных начал» (236). Он отправляет Валуеву проект объявления об издании «Северной почты». Валуев приглашает его к себе на следующий день. Там он извещает Никитенко , что докладывал царю о газете, о назначении Никитенко редактором; царь согласился на это «с особенным удовольствием». Никитенко говорит министру о необходимости в газете  правдивости. Валуев отвечает: «это быть иначе не может». Торжественно уверяет, что министерство ничего противного не потребует (241). Товарищ министра внутренних дел, А.Г.Тройницкий, назначенный посредником между  министерством и «Северной почтой», должен доставлять из министерства для нее материал (242). Происходит встреча Никитенко с И.А. Арсеньевым, тоже  ставленником Валуева, редактором по литературному отделу (248).Как раз в это время Головнин назначен министром просвещения. Как-то и на него нужно ориентироваться. Никитенко рьяно берется за дело. Беспокоится по поводу газеты: надо уладить много мелочей. Докладывает о  ходе дел Валуеву, проводит совещание с редакторами отделов.  Последняя запись в дневнике за 61 г. полна оптимизма, о делах по редакции. (251-52).

      Ночь на 1 января 62 г., до половины третьего, Никитенко  и редакторы отделов проводят в типографии: готовят к выпуску первый номер «Северной почты». Радость. Шампанское. В следующие дни записи о путанице в газете, неисправностях корректуры, о задержках  получения заграничных депеш, страшном неустройстве во всем, хлопотах по редакции (253, 255-6). Всё вроде бы нормально для начала. Но и о неладах с Валуевым, а затем о письме того,  по словам Никитенко, умном и примирительном. О свидании с ним и о том, что дело окончилось удовлетворительно: Валуев  обещал не вмешиваться в дела газеты. Но с первых же номеров нарушил обещание, требуя безусловного повиновения (254, 605). Нелады началось еще до выхода первого номера.  Валуев разослал циркуляр губернаторам, требуя, чтобы полиция побуждала подписываться на новое издание, «так как это газета правительственная и должна противодействовать русской прессе» (368). Такая «реклама» была Никитенко вовсе ни к чему, компрометировала и «Северную почту», и ее редактора. Он возмущен: «Неприятное, о какое неприятное дело! <...> Это меня глубоко огорчило». Никитенко направляет Валуеву протест  против насильственной подписки. Его помощники, Ржевский и Арсеньев, без колебаний соглашаются подписать его. Через два часа получен ответ Валуева: из него видно, что министр почувствовал неприличие своего поступка, но изворачивается (и не давал распоряжений подписывать при помощи полиции, и имел право дать такие распоряжения, и не велел насильственно подписывать, а только предлагал агитировать за подписку). Всё же обещал разослать  циркуляр - разъяснение в духе Никитенко. Позднее, при встрече, был очень любезен, подтвердил свои обещания (257).

   В мае 62 г. Никитенко пишет в дневнике о продолжении неладов с Валуевым.  Тому не нравилось желание сохранить за редакцией известную степень самостоятельности,  без  которой не может быть доверия общества. Валуев всё время твердит, что его  не слушаются. Никитенко пишет  о нем и о других: «Все наши государственные люди решительно ниже посредственности, люди бездарные, не способные ни к какой светлой, широкой мысли, ни к какому благородному усилию воли». И задает риторический вопрос: какая сила может поддерживать правительство, «состоящее из таких гнилых элементов, из этих бюрократических ничтожеств?» (272). Он принимает решение послать Валуеву письмо по поводу его придирок, беспорядков в газете, потребовать установления точной суммы на ее содержание; если Валуев с ним не согласится, подать в отставку.  Письмо отправлено. По поводу него объяснение с Тройницким: Валуев сердится, говорит, что его лишают права заниматься интеллектуальной стороной газеты, что к нему несправедливы, но сумму на издание всё же определяет (272-73).

    Мысль об отставке всё чаще встречается в дневнике. О неполадках в газете, ошибках и опечатках. И вывод: «Нет, решительно надо подавать в отставку». Всё резче о  Валуеве: «Всякое живое слово в газете вызывает в нем досаду, которую он срывает на опечатках и тому подобных мелочах»; газете остается ограничиваться перепечаткой его циркуляров и официальностей. Тройницкий сообщает Никитенко, что Валуев недоволен газетой; сам Тройницкий согласен, что министр придирается к мелочам; Никитенко объявляет о намерении уйти в отставку; Тройницкий, зная отношение Валуева, не отговаривает Никитенко. В конце июня 62 г. просьба об отставке подана. Т.е. редактором «Северной почты» Никитенко пробыл  всего несколько месяцев, самых тяжелых, когда надо было налаживать выпуск новой газеты (столько же выдержал Пушкин жизни при дворе). За это короткое время надежды на либерализм Валуева превратились в полное в нем разочарование. Да и Валуев понял, что с Никитенко ему не по пути, хотя тот отнюдь не был радикалом. Валуеву требовался послушный исполнитель его воли, не имеющий собственных убеждений, тем более либеральных. Министр  подает царю доклад об увольнении Никитенко. Царь соглашается. 30-го июня  Валуев в письме Никитенко извещает его об увольнении, говорит при расставании о дружеском отношении, хвалит уволенного и т.п. (282-83).  Вскоре становится ясно, что «Северная почта» не соответствует первоначальному замыслу. Она не стала камертоном, на который равняется пресса, превратилась в скучную,  непопулярную газету. Ее читали, главным образом, чиновники, чтобы познакомиться с различной официальной информацией, которую она  публиковала (назначения, распоряжения и пр.). Редакторы её часто менялись (Н.В. Варадинов, И.А.Гончаров, Д.И.Каменский). Все они в большей или меньшей степени были связаны  с цензурными инстанциями. Уже с первой половины 60-х гг. «Северная почта», по существу, ограничилась выполнением  функций,  ставших позднее  задачей «Правительственного вестника» (официальная информация). 

       1 января 62 г., одновременно с «Северной почтой»,  появилась и другая газета, «Наше время».  Вернее, она не появилась, а была преобразована. С 60-го года, в Москве, под таким названием выходила еженедельная газета, редактируемая литератором Н.Ф.Павловым. В первые два года она издавалась в умеренно-либеральном направлении, была бесцветной, но не охранительной. Популярностью она не пользовалась. Дела ее шли плохо. Возник вопрос об ее прекращении, а тут еще цензурные придирки. И Павлов капитулировал.

   Когда-то давно, в середине 30-х гг., Павлов был довольно известным писателем. В 35 г. опубликованы его три повести («Аукцион», «Именины», «Ятаган»), вызвавшие резкое недовольство властей и сочувственный отзыв Белинского в статье «О русской повести и повестях г. Гоголя». Критик писал, что талант Павлова, его первый, но впечатляющий опыт,  «подает лестные надежды»: «Поприще г. Павлова еще только начато, но начато так хорошо, что не хочется верить, что оно кончится дурно...». Надежды не оправдались. Крупным писателем Павлов не стал. Но помня об его дебюте, власти относились к нему с подозрением и в начале 60-х гг.  Попытки  переиздания  повестей Павлова встретили цензурное сопротивление. В 61 г. в Главном Управлении цензуры рассматривался вопрос о гонении на Павлова со стороны председателя московского цензурного комитета М.П.Щербинина. В примечаниях сказано, что Щербинин стремился заставить изменить направление газеты, но, возможно, уже тогда возникал вопрос о переиздании повестей. Во всяком случае Никитенко поручили разобраться в деле.  В дневнике Никитенко за 63 г. упоминается о заседании Совета Главного Управления цензуры: Павлов просил о переиздании 3-х повестей, запрещенных в 35 г. Никитенко докладывает о своем мнении: «Именины» и «Аукцион»  пропустить беспрепятственно, «Ятаган» невозможно разрешить: повесть производит ужасное впечатление; изображение гнета начальника над подчиненным,  средством к которому является военная дисциплина. Совет утвердил мнение Никитенко,  издание повестей Павлова не состоялось (572-3).

   В конце 61 г. Павлов ведет переговоры  с Валуевым. В результате он получает субсидии, становится издателем-редактором «Нашего времени», газета превращается в ежедневное  официозное издание, ей разрешено расширить программу, включить политический отдел. В 63 г. газета преобразована в другую, «Русские ведомости», которые выходили  до 1918 г., сперва издателем-редактором оставался Павлов и  газета сохраняла  официозный курс; затем редакция и направление меняются и  с середины 70-х г. «Русские ведомости» становятся одной из наиболее влиятельных газет,  с широким кругом сотрудников, в том числе демократического толка.  Но это уже совсем другая история. А нам следует вернуться к газете «Наше время».

   О превращении ее в официоз идет речь в воспоминаниях  Б.Н.Чичерина «Московский университет»: «В конце 1862 года (ошибка - в конце 61 г. - ПР), уезжая в Петербург, я оставил его в самом ужасном положении... Приходилось закрывать журнал... старик не знал, что ему делать. Каково же было мое удивление, когда он вдруг явился ко мне в Петербург, бодрый, живой, с новыми планами и надеждами... Знаешь, что я придумал? – сказал он мне. - Я хочу издавать газету для народа: по 3 рубля; она наверное пойдет. Этим миллионам освобожденных крестьян надобно дать какое-нибудь путное чтение, чтобы они знали, что делается на свете. Я уверен, что само правительство пойдет мне навстречу... И точно: помощь была ему оказана... Павлов сразу обворожил министра государственных имуществ Зеленого, который взялся разослать его газету «Русские ведомости» во все волости государственных крестьян. То же самое обещал и Валуев...” ( Щедрин, 570-71).

  Об этом же сообщается в дневнике Никитенко: запись 28 октября 61 г.: Павлов торжествует: царь разрешил ему еженедельную газету «Наше время» превратить в ежедневную, с политикой, чего так трудно сейчас добиться; кажется, газета будет полуофициальная» (235). Издание Павлова стало как бы неофициальным союзником «Северной почты». Секретное предписание Валуева пересылать депеши, получаемые для «Северной почты», «Нашему времени», в Москву, правительственным телеграфом (93). В первой книжке «Современника» за 62 г. И.Панаев (Новый. поэт), намекая на субсидии, сообщал, что, по слухам,  Павлов сумел «обеспечить её (газеты- ПР) существование в новом виде, независимо от подписки» (93). Павлов ответил статей «Изъявление благодарности “Современнику”», где пообещал осведомить читателей о домашних, личных делах Панаева и Некрасова (намек на отношения Некрасова и Авдотьи Панаевой). Валуев, видимо, не одобрил обещания Павлова (назревал скандал) и, вероятно, поставил об этом в известность редактора «Нашего времени». Смерть Панаева (19 февраля 62) помогла Павлову выпутаться из неприятной ситуации, разыграв благородную сцену (не могу чернить мертвого).

  О преображении «Нашего времени» писала и «Искра». Помещенные в ней стихи заканчивались  недвусмысленным намеком:

                  Она залетит высоко,

            Затем, что летит осторожно.

            Купить ее очень легко,

            Зато уж читать невозможно. (курсив мой- ПР)

С самого начала 62 г. преобразованная газета стала рупором реакции, повела борьбу с демократической идеологией. В № 1 напечатана программная статья Б.Н.Чичерина «Мера и границы», отражающая не только новую  ориентировку газеты, но и новое направление правительственной политики: переход от либеральных обещаний,  даже попыток каких-то действий к откровенной реакции. Содержание статьи следующее: свобода одного человека ограничивается свободой других, свобода всех – деятельностью власти. Без этих ограничений общежитие невозможно. В какой мере ограничения необходимы – зависит от местности и временных условий, но, во всяком случае, понятия о свободе невозможны иначе, как в пределах, поставленных обстоятельствами и обычаями; русскому человеку, не понимающему необходимости ограничений, понятие свободы представляется безграничным; русский либеральный теоретик не признает никакой власти; он хочет повиноваться только тем законам, которые ему нравятся; самая необходимая деятельность государства кажется ему притеснением; это происходит от необразованности, от непонимания подлинного либерализма; образованному русскому обществу нужно прежде всего выработать чувство меры и границ (94). В статье вроде бы речь шла о свободе, но упор делался на необходимости всяческого ограничения, подавления ее. 

     Выступление Чичерина было воспринято как гласное, еще небывалое в последние годы одёргивание назад, как призрак  наступающей реакции. Оно было «первой ласточкой», за которой последовали другие (статьи Чичерина «Что такое охранительные начала?». «Различные виды либерализма» и др. «Наше время» №№ 39,40,42,45,62, в которых хороший, «охранительный либерализм»  противопоставлялся «уличному либерализму», либерализму радикальных изданий, вызывающему презрение и отвращение -95).

       Статьи Чичерина стали знаковыми. Они отражали перелом во взглядах не только деятелей властных структур, но и большинства общества. И только истинно прогрессивные люди содрогнулись, предвидя будущее. М.Лемке пишет о возможной искренности Чичерина, делает ему комплименты, особенно хвалит его дальнейшие поступки. Исследователь допускает, что Чичерин не подозревал о роли «Нашего времени»,  о связи Павлова с Валуевым. Весьма  сомнительное предположение. Во всяком случае, власти относятся к Чичерину с одобрением.    В начале января 62 г. Головнин, по просьбе Валуева, отправляет под грифом «весьма секретно» предписание петербургскому цензурному комитету не допускать в печати чего-либо, направленного против личности Чичерина (всё же прямо полемика с ним не была запрещена) (95). Таким образом, правительство переходит к открытой борьбе с «нигилизмом» при помощи официальных и официозных периодических изданий. Особую роль сыграл в этом Катков, о котором мы будем говорить ниже. 

    Пока же остановимся на некоторых цензурных мероприятиях, на событиях,  отразившихся и в новом  правительственном курсе, и в изменении общественной атмосферы. В 1862 г. происходит давно планируемая  передача цензуры из одного ведомства в другое.10 марта подписан высочайший указ Сенату.  В нем повелевалось: 1. Упразднить Главное Управление цензуры. 2. Наблюдение за всеми упущениями печати передать из министерства просвещения в министерство внутренних дел. 3. Другие обязанности по наблюдению за печатью, осуществлявшиеся ранее Главным Управлением, передать в министерство просвещения. 4. Не подвергать общей цензуре официальные издания, губернские ведомости и пр., возложив обязанности цензуры на лиц, возглавляющих эти учреждения (губернаторов, начальников учреждений, ведомств и пр.); последние должны обращаться к цензорам министерства просвещения лишь в сомнительных случаях. 5. Духовная цензура, цензура министерства Двора  сохраняется. 6. Отменить прикомандирование к цензурным инстанциям чиновников от других ведомств; министерству просвещения лишь в сомнительных случаях обращаться к другим ведомствам. 7. Контроль за статьями политического содержания входит в обязанности общей цензуры, без всякой ответственности министерства иностранных дел.

  Наконец-то цензурная реформа начинается. Указ –  существенный шаг к переходу цензуры в министерство внутренних дел, к превращению ее из предварительной в карательную. Хотя пока сохранялась относительно важная роль министерства просвещения, Головнин оказывался в роли направляющего, но не управляющего, советующего, а вообще разговаривающего, но бессильного (131). Определяющая роль переходила к Валуеву. Но видимость прежней, не слишком последовательной, системы еще сохранялась.

     Получив власть, чиновники министерства внутренних дел  сразу принялись за дело. Для надзора за литературой выделили 5 членов Совета Министров и 6 чиновников особых поручений. Из-за недостатка «наблюдателей»  установили надзор только за периодикой, которая выходила в 62 г. – она вызывала особые опасения.  Оказалось всё же 162 издания, нуждавшиеся в контроле.  Остальные рассматривались только тогда, когда до министерства доходили сведения о предосудительном их содержании. Заведование же исполнительной частью возложили на департамент исполнительной полиции, с такой мотивировкой: канцелярия бывшего Главного Управления цензуры, преобразованная в особую канцелярию министра просвещения, не передала архив в министерство внутренних дел (132).

  Не ожидая окончания работы комиссии Оболенского, приняли так называемые «Временные правила» по делам книгопечатанья (подписаны 12 мая 62 г., обнародованы 14 июня в  «Северной почте»). При их публикации сказано, что они будут действовать впредь до пересмотра всех постановлений о печати, т.е. до введения нового цензурного устава. В циркуляре Головнина по цензурному ведомству сообщалось, что государь, по  докладу Головнина в Совете Министров, одобрил предлагаемые им меры, не ожидая окончания работы комиссии Оболенского (167). «Временные правила» явились, по существу, переходным цензурным уставом. Содержание их следующее: 1. Не допускать нарушения должного уважения к христианскому вероисповеданию, охранять неприкосновенность Верховной власти, уважение к особам царствующего дома, неколебимые основания законов, народной нравственности, чести, домашней жизни. 2. Не допускать вредных учений социализма и коммунизма, ведущих к потрясению или ниспровержению существующего порядка и к водворению анархии. 3. Статьи и сочинения о несовершенстве существующих у нас постановлений дозволять лишь в ученых специальных рассуждениях, написанных в соответствующем тоне, касающихся тех постановлений, несовершенство которых обнаружилось уже на опыте. 4. В рассуждениях о недостатках и злоупотреблениях администрации не допускать печатанья имен лиц, названий мест и учреждений. 5. Рассуждения, указанные в п. 3 и 4, можно печатать только в книгах не менее 10 печ. листов или в периодических изданиях ценой на менее 7 руб. в год. 6.Министрам внутренних дел и просвещения, по взаимному соглашению, в случае вредного направления изданий, дано право отнести их к разряду  тех, кому запрещено печатать то, что перечислено в 3 и 4 п. (материалы о недостатках -ПР ); им же дано право приостанавливать издания на срок до 8 месяцев. 7. Не допускать статей, где содержится неприязнь,  сословная ненависть, оскорбительные насмешки над целым сословием, над должностями государственной или общественной службы. 8. Не допускать материалов о предполагаемых правительственных мерах, пока они законным образом не объявлены. 9. Статьи правительственных лиц печатать только по удостоверению, что они присланы ими самими.10.Статьи об иностранных политических известиях и событиях печатать только с сохранением чести, домашней жизни царствующих государей, членов их семейств, с соблюдением приличий при изложении действий иностранных правительств.11. Редакции периодических изданий должны знать имена авторов, для сообщения их по требованию судебных мест, министров внутренних дел и просвещения. 12.Независимо от изложенных правил цензоры должны руководствоваться особыми наставлениями при публикации материалов, касающихся военной, судебной, финансовой части, ведомств внутренних и иностранных дел. 13. Отменить распоряжения и постановления по цензуре, которые сделаны после 28 г. (т.е. после введения в действие предыдущего цензурного устава -ПР), кроме тех, которые обозначены в прилагаемом списке.  «Временные правила» сопровождались двумя негласными приложениями. Первое – «особое наставление», в котором  раскрывалось подробно то, о чем говорилось в п. 10 и 12 и что подлежало запрещению. Очень широкий круг запретов, касающихся почти всех сфер русской жизни. Здесь и материалы «по крестьянскому делу»: не должны допускаться порицания  положения 19 февраля 61-го года (отмена крепостного права- ПР), многие толкования по крестьянскому вопросу, резкое изображение отношений между помещиками и крестьянами и пр.(168-72). Далее шли ограничения частного характера, называлось то, что печатать в целом не запрещалось, но отдавалось  «на усмотрение министра внутренних дел» (материалы о Западных губерниях и Царстве Польском: к ним предлагалось относиться с особенным вниманием, вникать и в сущность, и в форму, вплоть до запрещения польского алфавита в русских и  малорусских статьях, статьи об улучшении прав евреев и т.п.) Второе приложение  оставляло в силе 22 постановления и распоряжения, изданные после 28 г.,  касающиеся цензуры (173). Приводя «Временные правила» и приложения к ним, Лемке внизу, в примечаниях приводит соответствующие пункты современного ему цензурного устава, подчеркивая тем, что цензурная политика в конце Х1Х - начале ХХ в. не слишком изменилась к лучшему по сравнению с 1860-ми годами. Кстати, на основании этих правил в 62 г. приостановлены на 8 месяцев «Современник» и «Русское слово» (на максимальный срок, предусмотренный «Временными правилами»).

  Отправляя «Временные правила» в местные цензурные комитеты, Головнин 17 мая 62 г. предлагал немедленно  провести чрезвычайные собрания, объявить цензорам, что: 1. отныне должны прекратиться послабления  в цензуре, из-за которых периодические издания наполнялись статьями,  систематически осуждающими всё, что делает правительство, возбуждающими недовольство против него; 2. если цензор несколько раз будет замечен в упущениях, он будет освобожден от службы. Таким образом, «Временные правила» ориентированы на ужесточение, а не на смягчение цензуры. Не были они и «Временными», полностью войдя в цензурный устав 65 г. Любопытно, что Валуев считал их недостаточными, излишне либеральными. Кстати, во «Временных правилах», вводивших карательную цензуру,  ни слова не говорилось об отмене цензуры предупредительной.

  Периодическая печать, даже не радикальная, оценила «Временные правила»  весьма скептически (174). В «Библиотеке для чтения» о них  критически отозвался Д.Щеглов (статья « Временные правила по делам книгопечатанья»), не оставляя без возражения ни одного их пункта. На статью обратил внимание Валуев, который сообщил о ней Головнину. Тот ответил, что статью разрешил он сам и что, по его распоряжению, цензор Постников написал прекрасную статью, опровергающую Щеглова (174-9). Головнин находил полезным симуляцию полемики, Валуев же считал её излишней. Дальнейшее обсуждение «Временных правил» оказалось невозможным.

  А комиссия Оболенского продолжала работу. Она пересмотрела все цензурные распоряжения после 28 г. Неизвестно, что представила она Головнину. Но она подготовила проект нового цензурного устава. В начале его отмечалось, что решения комиссии соответствуют установкам Головнина (это было верно). Но товарищ министра просвещения барон А.П.Николаи (в будущем сам министр просвещения), державшийся независимо, подверг проект резкой критике. Он отмечал, как серьезный недостаток, что в проекте предупредительная цензура, признанная бессильной, оставлена для периодики, т.е. там, где она особенно несостоятельна; по словам Николаи, обвинения в произволе, с которым связывают предварительную цензуру, неверны уже потому, что всякая цензура включает в себя произвол, да и вообще всякая административная и полицейская власть по существу своему не может освободиться от произвола, ни в одной стране не придумали, как это сделать; сохранение цензуры лишь для части изданий и освобождение от  неё остальных – еще больший произвол, чем всё остальное. В заключение Николаи предлагал оставить предупредительную цензуру, т.к. не следует допускать двойственной системы; правительство должно сохранить твердость и откровенность в отношении литературы, не ставить разные издания в разные условия; ныне существует необходимость предупреждать появление многих произведений (хотя и не безнравственных, не преступных), не пропускать известных мыслей и понятий, определяемых переходным состоянием общества; необходимость эта будет постепенно уменьшаться и тогда можно будет открыто перейти от одной системы к другой; создавать временные специальные суды для печати, что предлагалось в проекте. По мнению Николаи, нецелесообразно и неразумно принимать законодательство, которое вступает в силу лишь на время (251). Таким образом, Николаи предлагал «заморозить» цензурную реформу до будущих времен. Выводы его в целом были откровенно реакционными, но многие из них соответствовали действительности , хотя в этом не все решались признаваться.

       Если бы предложения Николаи были написаны в пользу литературы, то в Государственном Совете их вряд ли кто-нибудь поддержал. Но в таком виде они могли  многим понравиться. Учитывая это, Головнин решил отмежеваться от проекта комиссии,  осуждая его за чрезмерную строгость, поручив защищать его самому Оболенскому. Тот, выступая с  критикой  доказательств Николаи,  не дал отмежеваться и Головнину, заявив, что проект, основан «на доводах и соображениях министра народного просвещения» ( 252)  У Оболенского оказалась куча записок Головнина, который в них одобрял то,  что   на Совете критиковал. Никитенко в дневнике называл это «гимнастикой интриг» .                
      10 декабря (62 г.) Головнин подал всеподданнейший доклад, где вначале шла речь о необходимости и причинах пересмотра законов о цензуре, довольно благожелательно говорилось о проекте Оболенского, а затем утверждалось, что проект «проникнут каким-то враждебным к литературе направлением карательным  и вовсе не представляет мер, которые имели бы целью развитие литературы, поощрение, содействие оной» (257). Головнин предлагал составить новый проект «после совершенного преобразования судебной части», т.е. в конечном итоге, хотя по-другому, с позиций «защиты литературы», приходил   к тем же выводам, что и Николаи. Материалы же  поданного проекта Головнин предлагал использовать для оказания пользы литературе, способствуя ее процветанию; пока же следует разрешить вопрос, какому ведомству заведовать делами книгопечатанья (т.е. министерству просвещения или внутренних дел -ПР) (258).  Оболенский возмущен такой лицемерной демагогией. Он пишет второе представление, где снова подчеркивает полную зависимость проекта от инструкций министра. Огласки  оно не получило. Его замолчали.

        Итоги работы комиссии Оболенского, ее проект,  опубликованы в томе её Трудов. В октябрьской книжке «Русского вестника» (62 г. № 10) о нем напечатана «Заметка». Автор хвалит том Трудов комиссии,  сам проект, рассматривает задачу Комиссии как переход от старого к новому, готовящий литературу к полной свободе. Он отмечает, что к делу надо подходить с осторожностью, что предупредительная цензура остается, но утратит исключительное господство; для некоторых откроется возможность освободиться от нее,  но условное освобождение остается под контролем администрации, сохраняется переходное состояние. В «Заметке» содержится довольно ясный намек, что право освобождения от предварительной цензуры будет  дано только редакторам благонадежных изданий, к которым Катков, естественно, относит себя.

      Щедрин проекта не получал, но знал его  содержание (хотя бы из «Заметки» «Русского вестника»). Он пишет «Замечания на проект устава о книгопечатании» и, видимо, вручает их какому-то начальству (212). Эти «Замечания» в исправленном виде он помещает в феврале 63 г. в сдвоенном томе возобновленного «Современника», за подписью Т-н. («Несколько слов по поводу «Заметки», помещенной в октябрьской книжке «Русского вестника» за 1862 год». Щедрин называет ее  «гаденькой заметкой», но останавливается не столько на ней, сколько на самом проекте цензурных преобразований.  Рассмотрев довольно подробно вопрос о передаче цензуры в министерство внутренних дел, из органа просвещения в полицию, Щедрин приходит к выводу, что с практической точки зрения он не находит повода к сожалению  (что Валуев,  что Головнин – всё едино- ПР). Сам постепенный переход от предупредительной цензуры к карательной, по словам Щедрина, не вызывает у него возражений, но постепенность должна распространяться равно на всех: необходимо равенство. А в «Современной летописи» «Русского вестника» в последнее время все чаще  появляются рассуждения о журналах, заслуживающих и не заслуживающих доверия. Необходимо также, чтобы срок постепенности не был слишком велик. Щедрин сравнивает положение русской литературы с Гулливером, попавшим в страну великанов. По его мнению, правительство крепкое, прочно установившееся, опирающееся на сочувствие народа, не может иметь соображений, оправдывающих предварительную цензуру. Автор не одобряет постоянных ссылок, как на пример для подражания, на цензурную политику Франции. Да и там все же лучше: карательная, хотя и весьма строгая, а не предупредительная цензура. Именно предупредительная цензура порождает то направление, на которое ополчается Катков. Щедрин высмеивает высказанное в «Заметке» мнение, что литература «утомляет» силы преследующей власти: что можно подумать о власти, которая столь легко утомляется; нельзя же, чтобы ей всё доставалось даром; «желаете преследовать, ну и потрудитесь». Щедрин утверждает, что административные взыскания тоже предоставляют широкое поле для произвола; авторов проекта можно обвинить лишь в желании заменить произвол беспорядочный произволом узаконенным; избежать этого можно  только одним способом, путем судебного преследования вредных изданий. Но такой путь многим  не нравится. Что же касается  Совета министра по делам книгопечатанья, он должен бы состоять из серьезных, самостоятельных людей, с решающим, а не совещательным голосом, как предполагается в проекте. Лемке подробно разбирает и анализирует «Замечания» Щедрина, считая их лучшей оценкой проекта комиссии Оболенского ( 210-18).           

   Между тем, приняв «Временные правила» 62 г., власти продолжали готовить новый цензурный устав, который был принят в 65 г. и тоже назывался «временны». Он включал в себя «Временные правила»” 62 г. и продержался до 20-го века, дополняемый изменениями, которые, в основном, ужесточали первоначальное его содержание. Но прежде, чем говорить об уставе 65 г., необходимо остановиться на  других событиях  62 г. и более позднего времени. Следует помнить, что в этот период была осуществлена окончательная передача цензуры из министерства просвещения в министерство внутренних дел, и новый устав готовил уже не Головнин, а Валуев.

    В то же время  нужно отметить, что охранительная печать внесла изрядную лепту в раздувании паники, в приписывании пожаров радикальным идеологам. Особенно такое поведение характерно для Каткова. Конечно, периодическая печать вообще, во все времена и во всех странах, склонна к публикации сенсационных известий, что непосредственно влияет на тираж, определяет успех издания. Но в данном случае совершенно очевидно, что реакционные газеты и журналы намеренно связывали известия о поджогах с революционно-демократическими кругами, используя нередко очевидную клевету, разжигая истерию. 6-го июня 62 г. об организации поджогов политической партией пишет Катков в статье «Наши заграничные rеfugies» («Современная летопись», № 23. Лем.158-60). В ней содержатся и нападки на «заграничных эмигрантов» (неназванный Герцен; «несколько господ, которым нечего делать»;  они считают себя вправе распоряжаться судьбами народа, предписывать законы молодежи, избрав для своих экспериментов Россию),  намеки на поджигателей (не прямые, но довольно отчетливые: не хотим верить, чтоб этот шаг был совершен),  похвалы спокойствию и твердости правительства, нравственного восприятия происходящего обществом. Катков вроде бы предостерегает против возвращения к реакции, как ответ на поджоги  ( по его словам всего опаснее были бы такие меры, которые бы клонились к стеснению пробудившейся в обществе жизни; не наука, свобода, самостоятельная печать тому виной; когда будет самостоятельная печать, потеряют значение тайные и заграничные типографии; когда появится правильный суд присяжных, самые  строгие, но справедливые приговоры не будут восприниматься как принесение  в жертву; само понятие «жертвы» потеряет смысл). Катков ратует за продолжение правительственных реформ, но он целиком поддерживает наступление властей на прогрессивные силы, разжигает антинигилистическую травлю.

   Подобные обвинения, ничем не доказанные, одобрялись правительством. Статья Каткова понравилась царю. 13 июня Головнин сообщил цензурным комитетам, что император обратил внимание на статью «Современной летoписи» и сказал: «Весьма хорошая статья. Кем она написана?» Московский цензурный комитет сообщил, что  автор Катков, о чем 21 июня доложено царю (160).  30 июня отдано распоряжение цензорам не разрешать ничего, направленного против выступлений Каткова о Герцене.  18 июля в «Русском вестнике» напечатана «Заметка для издателя “Колокола”», выдержанная в грубом, неприличном тоне. Всякое подобие вежливости отброшено.  Герцен называется недоноском на всех поприщах,  бойким остряком и кривлякой, старой блудницей и пр.) (161). Даже «Северная пчела» упрекнула Каткова за тон «Заметки», но тот возразил, что тон вполне уместный и по некоторым причинам писать иначе было бы нечестно (161). В  восприятии «Заметки...», одобренной царем и ставшей в связи с этим некой мерой оценки и для читателей и для цензурных инстанций, общество разделилось на несколько групп: одни выражали солидарность с  автором (и таких, видимо, было большинство), другие не соглашались с тоном, третие – люди демократических убеждений –  рвут с Катковым, его имя превращается в ругательство, как в свое время имя Булгарина (161). В любом случае Катков стал знаменитым. Влияние его намного выросло.

 В целом же даже в правительственных кругах  многие понимали опасность  сближения пожаров со студенческим движением, с демократическими идеями. 19 мая  62 г. Головнин предписал Петербургскому цензурному комитету разрешать только те статьи, где обвинения или оправдания студентов даны  в самых умеренных выражениях. Он же 28 мая сообщал, что царь вообще запретил печатать статьи на эту  тему,  которые возбуждают раздражение,  не способствующее наведению порядка (157). Понимая, что разжигание страстей невыгодно для правительства, Головнин предложил напечатать объявление в «Северной почте», сообщающее, что обвинения в поджогах ни на чем не основаны. Но Валуев отклонил предложение, формально опираясь на повеление царя (не затрагивать тему) (157). Вообще некоторая сдержанность сообщений о пожарах, об их причине соблюдалась лишь вначале, в мае месяце. Позднее «пожарная тема» цензурным ограничениям не подвергалась.

     Её, начатую Катковым, подхватили другие реакционные издания : «Наше время», «Сын отечества», «Домашняя беседа» (163). Их трактовка становилась официальной. Высказывать другие мнения, из-за распоряжения Головнина от 30 июня, было невозможно (ряд статей запрещены; редакторы, зная ситуацию, даже в цензуру  ничего подобного не подавали). Получалась видимость того, что вся журналистика  единодушна в одобрении Каткова (163).   Но и таким ее направлением многие недовольны. Например, крупный чиновник цензуры  Берте (о нем выше) обвинял Каткова и Павлова (куда уж благонамереннее!) в том, что они недостаточно решительны в своих обличениях (166).

   Но особое влияние Катков приобрел в связи с восстанием в Польше в 63 г. На этом вопросе, на отношениях в связи с ним Каткова с властями мы остановимся подробней.  Восстание  вызвало новую волну благонамеренности и широко освещалось в русской печати, главным образом с позиций «официального патриотизма» (см. мою брошюру «Демократическая газета “Современное слово”». Глава П. «Отклики в русской периодической печати на восстание в Польше 1863 г. и газета “Современное слово”». Тарту, 1962 //  Ученые записки Тартуского ун-та. Вып.121).  В большинстве печатных откликов на польское восстание отношение к нему резко отрицательное; высказывается солидарность с правительственными мерами, направленными против бунтовщиков; грубая, прямолинейная брань поляков. Но иногда встречается и более сложное освещение событий, с попытками теоретически осмыслить сущность отношений между Россией и Польшей (славянофильский «День», почвенническое «Время»). Такие статьи тоже были антипольскими, но они вызывали недовольство властей, казались излишним умничаньем, чуть не крамолой. Так статья Н.Н. Страхова «Роковой вопрос», напечатанная в № 4 «Времени»,  воспринята цензурой как  защита поляков. Журнал,  запретили.

    В обстановке накала страстей, шовинистического угара касаться «польского вопроса» с других, неофициальных позиций, естественно, оказалось невозможным. «Современнику» и «Русскому слову», только что начавшим выходить после 8-месячной приостановки, приходилось быть особенно осторожными, чтобы, по словам Щедрина, иметь возможность «беседовать с читателями именно двенадцать, а не пять раз в году» (41) . И все же они, демократическая газета «Современное слово» и некоторые другие, находили  способы, намеками, косвенно, высказывать сочувствие восставшим. Подлинным же выразителем взглядов демократического отношения к событиям в Польше стал Герцен, который  рассматривал восстание как удар по самодержавию, общему врагу русского и польского народов («за вашу и нашу свободу»). Польская тема становится основной в «Колоколе» 63 г. Поддержку Герценом  борьбы за свободу Польши чрезвычайно высоко оценивал В.И.Ленин, и оценка его была верна: «Герцен спас честь русской демократии». Но нужно  понимать, что позиция Герцена по польскому вопросу сильно подорвала его  влияние . Она – одна из наиболее важных причин потери его популярности в России. Он плыл «против волны».

   Зато на гребне волны, в связи с событиями в Польше, оказывается Катков, сам её во многом создающий. Влияние  его быстро растет. Уже в 62 г. общественная атмосфера стала меняться. Катков сам способствовал ее изменению и в то же время приноравливался к нему, поворачиваясь в нужном направлении.   Поворот от умеренного либерализма к оголтелой реакции отчетливо заметен  уже в 62 г, в полемике вокруг Герцена, в борьбе с нигилизмом, в статьях о пожарах и прокламациях («Роман Тургенева и его критики»,  «О нашем нигилизме» и др.).  Но особенную известность и влияние Катков приобрел в 1863 г., в связи с освещением восстания в Польше. Как раз в это время он получает в аренду газету Московского университета «Московские ведомости». В руках его оказывается весьма значительная газетно-журнальная сила: ежемесячный журнал «Русский вестник», еженедельное прибавление к нему (потом самостоятельная газета) «Современная летопись» и ежедневные «Московские ведомости». Катков превращается в своего рода монополиста. И сразу же «Московские ведомости» становятся центром антипольской борьбы. Они особенно усердствовали в разжигании ненависти к восставшим полякам и ставили себе это в заслугу. В конце 63 г. (№ 212) редакция утверждала, что именно польскому вопросу «мы главным образом посвящали всю нашу деятельность». Время оказалось особенно благоприятным для  расчетов Каткова. События в Польше заставили правительство в полную меру оценить его заслуги. В  сложившихся условиях газете, делающей ставку на антипольскую пропаганду, была обеспечена и правительственная поддержка, и успех у читателей. 

   На первых порах, в начале 63 г., в изданиях Каткова заметно стремление преуменьшить размах действий повстанцев. Утверждалось, что восстание не имеет глубоких корней в стране, что оно – дело небольшого числа «неблагонамеренных».  Но вскоре размах восстания заставил отказаться от такого рода толкований. Согласно новому взгляду всё польское объявлялось мятежным, враждебным интересам России, ненавистным, заслуживающим жестокой расправы. Не будем подробно останавливаться на содержании антипольских материалов газеты Каткова. Затронем лишь одну проблему: как эти материалы отразились на отношениях Каткова с властями, с цензурой. Эти отношения складывались не совсем так, как можно было бы предположить.

     Выступления Каткова по польскому вопросу в 1863 г., отражавшие в целом политику правительства, настроения значительной части общества, завоевали

«Московским ведомостям» авторитет уже в первый год издания их новой редакцией. Имя Каткова становится чрезвычайно популярным. Ему шлют  приветственные телеграммы с выражением верноподданнических чувств. В честь его провозглашаются тосты на патриотических обедах. В архиве Каткова сохранилось множество писем, прославляющих его чуть ли не как главного спасителя России.

    Естественно, что цензурные отклики о  «Московских ведомостях» в 1863 г. крайне благожелательны. Газете Каткова давалась такая хвалебная характеристика, какой не удостаивалась даже официальная печать (последняя в изображении польских событий должна была всё же несколько сдерживаться, Катков же мог не стесняться). В отчете цензурного ведомства за 1863 г. отмечалась серьезная подготовка издателей «Московских ведомостей» к журнальной деятельности, их публицистический талант, многосторонняя ученость. Успех газеты объяснялся позицией по польскому вопросу: «своим горячим патриотизмом они возбудили к себе небывалое сочувствие в публике» (1358). В отчетах, подготовленных Советом по делам книгопечатания, указывалось, что «Московские ведомости» в 1863 г. «сплотили массу одною мыслию о нераздельности России и заставили иностранцев верить в единомыслие народа русского, сердцем привязанного к своему правительству»; «глубоко проникнутые любовью к России, они пробудили патриотические чувства во всех слоях». Аналогичные утверждения встречаются и в других отчетах: «небывалое сочувствие в публике»; «получили значение самой популярной у нас газеты» (там же).

    Такие восторженные оценки вовсе не значили, что у редакции «Московских ведомостей» в 63 г. не было столкновений с цензурой. Уже в цитированном выше отчете утверждалось, что газета Каткова, «с недозволенною нередко запальчивостью», нападала на всю петербургскую журналистику, находя ее «не патриотическою, вредною и даже преступною», Такая «запальчивость» цензурою не одобрялась.

     Начались осложнения и с московскою цензурой. Председатель московского цензурного комитета М.П.Щербинин вообще-то благоволил Каткову за его выступления в 62 г. против Герцена и «нигилистов», печатавшиеся в «Русском вестнике». В отчете за 62 г. Щербинин писал, что полемика Каткова с эмигрантами (т.е. с Герценом) «есть не только заслуга, но и подвиг гражданского мужества». С переходом «Московских ведомостей» в руки Каткова и Леонтьева он связывал самые радужные надежды.

     Да и не только Щербинин, но и лица более высокопоставленные относились к Каткову с дружеским участием. В 1863 г. великий князь Константин и Муравьев предлагают Каткову прислать корреспондентов в Варшаву и Вильно для освещения польских дел. Этих корреспондентов перед их отъездом принимал министр внутренних дел Валуев и напутствовал их. По поручению Муравьева Каткову посылаются статьи о восстании, в которые предлагается по его усмотрению вносить любые изменения.

    Весьма предупредительно ведет себя по отношению к Каткову и Валуев. В 1863-64 гг. между ними поддерживается оживленная переписка, инициатором которой был министр внутренних дел. Он предлагает договориться об обмене мыслей и мнений, обещает давать «конфиденциально ответ на каждый Вами мне предложенный вопрос». В свою очередь Валуев хочет «иметь возможность обращаться к Вам, конфиденциально же, для осведомления о Вашем взгляде на те вопросы, по которым мне хотелось бы узнать Ваше мнение». Предложенная переписка состоялась. Валуев вел ее в подчеркнуто любезном тоне, всячески выражая почтение Каткову, подчеркивая его роль. Было от чего закружится голове.

    В то же время Валуев пытается превратить «Московские ведомости» в рупор своих идей. Он, в очень вежливой форме, подсказывает Каткову темы, выражает готовность снабжать его материалом. Переписка с Катковым имела целью не только направлять его, но и сдерживать. Валуев предостерегает его, например, от полемики по остзейскому вопросу (Катков – противник прибалтийских немцев), от неумеренных похвал Муравьеву.

   С крайним пиететом относится к Каткову и Д.А.Толстой, ставший с 65 г. обер-прокурором Синода и сделанный Катковым в 66 г. министром народного просвещения. Уже осенью 63 г. Толстой посылает Каткову первый том своего сочинения о католической церкви в России, сопровождая книгу почтительным письмом: «Очень рад, что это доставляет мне случай выразить Вам то глубокое уважение, которым я, как и все русские, проникнут к Вашей деятельности и к тем политическим принципам, коими Вы завоевали общественное мнение» (1362). Переписка между ними продолжается. Уже заняв пост министра просвещения Толстой продолжает обращаться к Каткову за поддержкой и просит советов.

    Сочувственно отзывается о Каткове в 63 г. и министр просвещения Головнин, хотя, возможно, не вполне искренне. Видимо, уже в  62 г., при знакомстве, они друг другу не понравились. Именно Головнин сообщает Каткову осенью 62 г., что по распоряжению царя ему и Леонтьеву передано издание «Московских ведомостей», хотя другие претенденты предлагали бо`льшую сумму.  Летом 63 г. Головнин благодарит Каткова за  отправку корреспондентов в западные районы и выражает надежду, что «Московские ведомости» дождутся второго издания, служа «лучшим материалом для истории нашей эпохи» (1363). В том же году Головнин в конфиденциальном письме делает попытку подкупить Каткова, расположить его в свою пользу. Он предлагает переиздать статьи «Московских ведомостей» о Польше, так как они «принесли большую пользу, дали правильный взгляд на дело и возбудили благородные патриотические чувства». Головнин хочет их «напечатать особой брошюрой», которую купит министерство просвещения (1200 экземпляров) и разошлет её учителям и за границу(1364). Катков не клюнул на такую приманку, ставившую его в зависимость от Головнина. Он отклонил предложение, в дальнейшем активно используя этот эпизод в полемике против Головнина.

     Б.Н.Чичерин вспоминал, что к статьям в «Московских ведомостях» о польском восстании с живым интересам относился наследник престола и его попечитель С.Г. Строганов. А.Д.Блудова, дочь видного государственного деятеля Д.Н, Блудова, председателя Комитета Министров и пр., постоянно бывавшая при дворе, писала Каткову в начале 63 г.: «Мы все, в том числе государыня, читали с величайшим удовольствием Ваши три первые статьи о польских дела