249

 ГЛАВА ШЕСТАЯ. «ПЕСНИ О СВОБОДНОМ СЛОВЕ». Часть первая.

                                                  ( Шаг  вперед...  но… ).

Три друга обнялись при встрече,

Входя в какой-то магазин.

«Теперь пойдут иные речи!» -

Заметил весело один.

«Теперь нас ждет простор и слава!» -

Другой восторженно вскричал,

А третий посмотрел лукаво

И головою покачал

(Н.А. Некрасов)

Оправдаться есть возможность,

Да не спросят – вот беда!

Осторожность! осторожность!

Осторожность, господа!

(он же)

Смерть Николая 1-го. Начало царствования его сына, Александра П-го. Падение Севастополя. Поражение России в Крымской войне. Всеобщее ощущение тупика, необходимости реформ. Подготовка и проведение их. Отмена крепостного права. Судебная, земская, церковная и другие. реформы. Общественный подъем. Новые периодические издания. Расширение программ существующих журналов и газет. «Дума русского» Валуева. Записка Тютчева о цензуре. Сотрудничество Никитенко и  министра просвещения Норова, подготовка ими цензурных изменений. Сборник стихотворений Некрасова и рецензия на него Чернышевского. Колебания царя в вопросе о расширении свободы слова. Борьба против такого расширения консервативной части правительства. Начало работы комитета по пересмотру цензурного устава. Студенческие беспорядки. Отставка Норова. Назначение министром просвещения Ковалевского. Репрессии против изданий славянофилов: запрещение «Молвы» и «Паруса». Появление за границей русской бесцензурной печати. «Полярная звезда» и «Колокол» Герцена. Борьба правительства с распространением изданий Герцена. Разрешение гласной полемики с Герценом. Брошюры Шедо-Феротти. Выступления Каткова против Герцена. Планы правительства нравственно влиять на печать, «Комитет по делам книгопечатанья». Начало разговоров о правительственной газете. Попытки создать министерство цензуры. Отставка Ковалевского. Назначение Валуева министром внутренних дел, планы передачи цензуры в его ведомство. Обсуждение этих планов, записки Берте и Фукса. Отставка Ковалевского. Назначение министром просвещения Путятина, затем Головнина. Доклад Головнина Совету Министров. Комиссия Оболенского по подготовке нового цензурного устава. Предложение высказывать в печати  мнения о необходимых цензурных изменениях. Записки по этому вопросу. Сборники    
     250«Исторические сведения о цензуре в России», «Мнения разных лиц о преобразовании цензуры». Обсуждение в изданиях разного направления (консервативных и либеральных) цензурных преобразований.

     Название главы и эпиграфы к ней взяты из цикла Некрасова, посвященного цензурной реформе 1864-е года. Мы остановимся довольно подробно на ней,  на ее подготовке и результатах Эти цитаты из Некрасова хорошо раскрывают и общую сущность «эпохи великих реформ», связанных с именем Александра П, «царя-освободителя».

  18 февраля 55 г. Николай 1 умирает. На престоле оказывается его сын, Александр П. К этому времени определилось поражение России в Крымской войне. Союзники, Англия, Франция и Турция одерживают победы. Осада и  падение Севастополя. 30 марта в Париже подписан трактат о мире. Крайне тяжелое внутреннее положение. Ситуация тупика, в котором оказалась страна. В свете военных поражений всё яснее становится  потребность в существенных изменениях. Крестьянский вопрос – необходимость уничтожения крепостного права. С ним связана проблема земельной собственности, освобождения крестьян с землей или без земли,   выкупa её,  статусa помещиков и пр. Проблемы земства – местного самоуправления. Вопрос о  новом судоустройстве, суде присяжных. Об официальном православии, церковной реформе,  раскольниках. Среди существенных изменений, которые нужно проводить, как одно из важнейших, вырисовывается и  вопрос о преобразовании цензуры. Надо было везде менять и так менять, чтобы как-то выбираться из тупика.

В 57 г. Ф.И.Тютчев подает записку - письмо А.М.Горчакову (министру иностранных дел) «О цензуре в России». Цензором Тютчев был давно, с февраля 48 г., после возвращения из-за границы, в самые трудные времена. Назначен он высочайшим приказом: чиновник Особых Поручений утвержден   Старшим цензором при особой канцелярии Министерства иностранных дел. Оставался он цензором и при Александре П, причем с повышением. В апреле 58 г. высочайшее распоряжение о назначении Тютчева Председателем Комитета Цензуры Иностранной. Вероятно, в назначении сыграла роль и его записка. В цензуре он прослужил много лет, практически до смерти в73 г. ( См. Г.В. Жирков. Но мыслью обнял всё, что на пути заметил. // сб. «У мысли стоя на часах...  Цензоры в России и цензура». СПб. 2000).

   В записке Тютчев утверждал: «я не ощущаю ни предубеждения, ни неприязни ко всему, до него (вопроса о печати - ПР) относящемуся; я даже не питаю особенно враждебного чувства к цензуре, хотя она в эти последние годы тяготела над Россиею, как истинное общественное бедствие». Но  российский опыт последних годов доказал, «что нельзя налагать на умы безусловное и слишком продолжительное стеснение и гнет, без существенного вреда для всего общественного организма»; здравый смысл и благодушная природа нынешнего царя поняли: «наступила пора ослабить чрезвычайную суровость предшествующей системы и вновь даровать умам не достававший им простор». Тютчев называл наступивший период «оттепелью», писал об отношениях власти и литературы; они не сводятся к цензуре. Тютчев считает, что власть должна руководить общественным мнением, вести его за собой, но и прислушиваться к нему, учитывать его. Поэтому надо «не только не стеснять свободу прений, но, напротив, стремится к тому, чтобы свобода эта была настолько искренна и серьезна, насколько состояние страны может это дозволить». Нужно
         251постоянно повторять «столь очевидное положение: что в наше время везде, где свобода прений не существует в довольно обширных размерах, ничто невозможно, решительно ничто в нравственном смысле» (114-15).

Новые надежды появляются и у цензора Никитенко. Он «нажимает» на Норова –  нового министра просвещения (1854-58 гг.), приблизившего его. Доказывает, что надо заняться цензурой, так как царь сам об этом вспомнит: следует заранее подготовиться. Норов с жаром ухватился за эту мысль, просил Никитенко  составить новую инструкцию для цензоров.  Никитенко полон самых радужных надежд: «Настает пора положить предел этому страшному гонению мысли, этому произволу невежд, которые делали из цензуры съезжую и обращались с мыслями как с ворами и с пьяницами» (303). Норов в восторге от проделанной работы. Решили подать царю сначала  вступительную Записку о необходимости изменений в цензуре, а уж потом проект инструкции цензорам. Сразу возникла  проблема:  нынешние цензоры, привыкшие к старым порядкам, не смогут следовать правилам, предложенным Никитенко. Тот считает, что цензоров нужно менять, на их место сажать умных людей. Норов согласен с таким предложением. 6 апреля Никитенко вручает Норову Записку, но тот колеблется, тянет с подачей ее царю.

         13 апреля 1855 г. Никитенко с грустью отмечает в дневнике, что у Норова был личный доклад царю. Вместо того, чтобы прочесть Записку, он на словах  передал ее содержание. Вышло не то, что следовало. (305.306) . Царь согласился  со многим, о чем говорилось в Записке по поводу комитета 2 апреля,   но «не выразил оснований его зловредности», которую  Никитенко подчеркивал.  Александр сказал, что Норов теперь сам вошел в состав комитета 2 апреля, который уже поэтому не может быть столь вредным. Никитенко начинает опасаться, что дело может быть испорчено, но всё же в мае проект инструкции цензорам готов и передан на утверждение в Главное управление цензуры. По уговору, проект не мог быть там изменен без согласования с автором, т.е. с Никитенко (304).  Тем не менее Никитенко уже не слишком полагается на Норова. К тому же он заметил, что царь к Норову не очень расположен. Однако, 6 декабря 1855 г. комитет 2 апреля был упразднен, что знаменовало окончание эпохи цензурного террора.

   Задачи, стоящие перед новым царем, были не легкими, но решение их облегчалось ощущением неизбежности перемен. Современники вспоминают об этом времени как о всеобщем подъеме, с верхов до низов. В  одном направлении. Об этом писал в мемуарах один из деятелей демократического лагеря Н.В. Шелгунов: «Россия точно проснулась от летаргического сна <...> после Севастополя все очнулись, все стали думать и всеми овладело критическое настроение <...> все – вот секрет того времени и секрет успеха всех реформ» (П 76-77) То же примерно пишет Н.Ф.Анненский, публицист и статистик, сотрудник народнического «Русского богатства», отмечая всеобщее огромное оживление и  жажду деятельности. О всеобщем подъеме идет речь и в ряде других воспоминаний (см.Лемке. Эпоха цензурн реформ, с 1-5) . Мемуаристы пишут о  том, что в конце 1850- начале 1860-х гг. в России не было охранительной печати; вся она выдержана в духе, оппозиционном существующему порядку.  От Каткова до Чернышевского (Лем 6) . Размежевание произошло позже. В действительности дело обстояло не совсем так, но рациональное зерно в подобных утверждениях было. В 1858 г. граф А.А. Закревский, московский генерал губернатор, подал в Ш Oтделение (В.А.Долгорукову) «Записку о разных неблагоприятных толках и разных неблагоприятных людях». В ней список того, что, по мнению
252Закревского, реакционера и мракобеса, ярого сторонника крепостного права, должно вызывать подозрение и пресекаться начальством. В списке журналы «Русский вестник» и «Атеней», газета «Московские ведомости» (везде указаны редактор и цензор),  другие издания  самых разных направлений.  В нем же отмечен крестьянский и  фабричный люд, раскольники, театральные представления. Говорится о том, что артист Щепкин  предлагал авторам писать пьесы на темы сочинений Герцена и давать эти пьесы для бенефиса бедным актерам. Здесь же шла речь о распространении сочинений Герцена.  Еще любопытнее список подозрительных лиц, перечисленных в «Записке...» Закревского.  Здесь и славянофилы (К.С.Аксаков, А.С.Хомяков, А.И.Кошелев, Ю.Ф.Самарин), и Катков, и  откупщик В.А.Кокорев («западник, демократ и возмутитель, желающий беспорядков»), и М.П. Погодин («корреспондент Герцена, литератор, стремящийся к возмущению»), и цензор Н.Ф. фон-Краузе («приятель всех западников и славянофилов», корреспондент Герцена, «готовый на всё, желающий переворотов»), и артист  Щепкин с его сыном , и писатель Н.Ф.Павлов  (корреспондент Герцена, «готовый на всё»), и многие другие, всего 30 фамилий (Лем7,8). Нас интересует не то, что в «Записке...» много абсурдного, что она –  плод больного воображения Закревского, а то, что перечисленные в ней лица в тот момент  действительно недовольны прошлым, превращаются в противников старого уклада, не различают,  вероятно, разницы, потенциально существующей уже тогда между ними (7-9). Будущих  революционных демократов, радикалов в списке не было лишь потому, что речь шла о Москве.

      В числе сторонников реформ значится и А.В.Головнин, вскоре ставший министром  народного просвещения (1861-66). В середине 1860-го года, в одном письме, он замечает, что цивилизация движется вперед, необходимость просвещения дает о себе знать и известные идеи расходятся в обществе, «несмотря на все полиции и все цензуры» (Лем10). 

        По рукам ходит «Дума русского», написанная курляндским губернатором  П.А.Валуевым, будущим министром внутренних дел. Она  распространяется в списках, производит большое впечатление.  Великий князь Константин называл ее «весьма замечательной запиской». Многие опасались, что она приведет к отставке Валуева,  видели в «Думе...»  вопль человека,  болеющего за судьбу родины. Только немногие, наиболее прозорливые, понимали, что это начало карьеры лукавого царедворца, умеющего точно рассчитывать шансы, льстящему великому князю Константину и пр.(305). Но в какой-то степени это и веянье времени, отражение общего направления умов.   В «Думе...» идет речь об единодушной ненависти всей Европы к России. В чем её причина? Эту ненависть, по словам Валуева, нельзя объяснить величием России, завистью к ней. Да и величия нет, военной славы, силы. Где они?  События показали, что нет и Божьего покровительства, о котором столь много твердили. Вопрос об этих причинах в сердце каждого русского. Вынесет ли Россия урок из нынешних испытаний? В прошлом в Европе были волнения, а Россия наслаждалась нерушимым покоем. Но внутренние и внешние силы, духовные и вещественные, развивались в России, по мнению Валуева, весьма медленно. Возникает вопрос: «благоприятствует ли развиванию вещественных и духовных сил России нынешнее устройство разных отраслей нашего государственного управления?»  Валуев считает, что не соответствует: «Отличительные черты его (управления- ПР) заключаются в повсеместном недостатке истины, в недоверии
253правительства к своим собственным орудиям и в пренебрежении ко всему другому». Постоянная всеобщая официальная ложь. Годовые отчеты разных ведомств, где желаемое выдается за действительное. «Сверху блеск, внизу гниль». Везде стремление сеять добро силой.  Нелюбовь, враждебность к мысли, движущейся без особого на то приказания. Противопоставление правительства народу, официального частному, пренебрежение к человеческой личности (305.306). Нужны изменения, в том числе цензурные. В своем дневнике Валуев задает  вопрос: «Что у нас прежде всего желательно?» И отвечает на него: «преобразование цензуры»(306).

    Именно вопрос о цензуре – одна из основных перечисленных выше проблем. Он приобретает несколько иной акцент, чем в николаевское время. Речь идет о контроле не над художественной литературой (хотя и эта задача сохранялась), а над средствами информации, прежде всего над периодикой. По сути дела возникала дилемма: сообщать ли обществу правду о существующем или скрывать ее. Первое, по мнению властей, вело к подрыву основ  государственного порядка, самодержавного правления, православной церкви.  Думающая же часть общества была  против второго варианта. Она считала, что далее лгать нельзя, что  коренные изменения цензурного законодательства  необходимы и неизбежны. К такому выводу приходят даже многие крупные сановники: Норов, Блудов, кн. Константин, другие. Барон М.А.Корф, чутко реагировавший на обстановку, предугадывая намерения нового царя, сам подает ему доклад  о необходимости уничтожения комитета 2 апреля. Корф дает обзор его деятельности, говорит об его пользе, но и о том, что комитет исчерпал свое назначение, что распространение рукописной, нелегальной  литературы гораздо опаснее, чем печатной, так как против нелегальной бессильны полицейские меры. Корф находит, что никогда не прилагалось  столько стараний сохранить бдительный надзор над литературой, как в последние годы николаевского правления и ныне, но всё приводило к противоположным  результатам. Причина этого – изменение  обстановки, атмосферы, которые делали существование прошлой цензуры закономерным и логичным. Появились новые условия, «везде бывшие смертным приговором цензуре».  Возникла всеобщая потребность свободных высказываний, и правительству делается невозможным противодействовать этой потребности (11). Таким вот либералом стал! Будто не писал никогда доносы, не участвовал активно в меншиковском и бутурлинском  комитетах! 

Новая атмосфера вызвала новые веяния. Цензура  почувствовала их, несколько ослабила нажим. Резко увеличилось  количество выходящих    периодических изданий. В 1844-54 гг.  выходило 6 газет (только 4 из них  имели право писать о внешней и внутренней  политике) и 19 журналов. В 1855-64 гг. печаталось 66 газет и 150 журналов, почти все с политическими отделами (Базилева). Но до подлинной свободы слова было далеко. Лемке оценивает обстановку так: как бы полуотворились двери душного каземата; были ожидания, что они отворятся полностью; однако не прошло  6-7 лет и общество убедилось «в полной невозможности ожидать свободы слова» (308). Это стало ясно позднее. Пока же царило всеобщее ликование. Радостное ощущение, которое Лемке сравнивает с чувством, испытываемом заключенными  «в смрадном душном каземате при выпуске ''на прогулку''...». Надежды появились даже у убежденных пессимистов. Они понимали несостоятельность  веры оптимистов  в возможность коренных серьезных реформ в области свободы слова, но всё таки думали, что какие-то  улучшения     
254 вполне вероятны. Лемке сравнивает их  с  заключенными, переведенными из одиночки в общую камеру. Он приходит к печальному выводу, давая беглый обзор событий 1856-58 гг., имеющих отношение к цензуре: «не оптимистичны ли были даже и пессимисты?» (311); завершилось всё законом 6 апреля 65 г., «по непонятной и непростительной ошибке все еще называемом звеном ''эпохи великих реформ''...» (312).            

            Начало царствования Александра П  отличалось от «дней александровых прекрасного начала».  Не в лучшую сторону. Продолжались цензурные гонения. В октябре 1856 г. вышел сборник стихотворений Некрасова. По слухам, Норов, подстрекаемый «добровольцами», в которых всегда не было недостатка, вызвал Некрасова и отчитал его. Тот не остался в долгу. В итоге Норов извинился. Но на другой день Норову внушили, что извинился он напрасно и стихи действительно вредны. Вторичное приглашение Некрасова. Норов накричал на него, послал председателю петербургского цензурного комитета бумагу о  сборнике Некрасова. В ней говорилось, что цензор не должен пропускать то, что «можно толковать в дурную сторону» (такое требование, как нам уже известно, противоречило цензурному уставу). Указывался ряд стихотворений, в которых, хотя не явно и не буквально, «выражены мнения и сочувствия неблагонамеренные». Выделялось стихотворение «Гражданин и поэт» (так!). Из него и других стихотворений («Прекрасная партия») приводился ряд цитат. По словам Норова, «можно придать этому стихотворению смысл и значение самые превратные» (312).   Отмечалась неуместность перепечатки некоторых из этих стихотворений в «Современнике». Распоряжение о  наказании цензора Бекетова. Панаеву, редактору «Современника», поручено передать, что следующая «подобная выходка подвергнет его журнал совершенному запрещению» (313). Петербургскому цензурному комитету приказано не разрешать нового издания стихотворений Некрасова, а так же каких либо статей о вышедшей книге и выписок из нее. Распоряжение об этом отдано и по всему  цензурному ведомству.

   Никитенко излагает слухи, связанные со сборником Некрасова, которые  не совсем точно передают происходившее. Шум  поднялся даже не столько из-за  самого сборника, сколько из-за рецензии на него в «Современнике». В № 11 , в отделе «Библиография», на первом месте, помещена статья Чернышевского «Стихотворения Н. Некрасова. М., 1856. С.1-12». Она-то обратила внимание на стихотворения. Начинается статья с краткого вступления: читатели де не должны ожидать, что «Современник» может  высказать подробное суждение о стихотворениях одного из своих редакторов. Затем давался список стихотворений, вошедших в сборник. Основная же часть рецензии состояла из цитирования некрасовского текста: «Поэта и гражданина», «Забытой деревни», «Отрывков из путевых записок графа Гаранского».  Последние,  напечатанные  впервые, даются с купюрами, замененными точками. И более ничего, никаких комментариев, никакого окончания. Текст говорил сам за себя. В сборнике он несколько растворялся, терялся среди других стихотворений. В рецензии он был концентрирован. Она вызвала бурю.  Все обратили внимание на сборник и быстро его раскупили. Об этом говорится в письмах Некрасова Тургеневу, из Парижа от 7 декабря 56 г., из Рима от 18 декабря. Некрасов, опасаясь последствий, осуждает Панаева за публикацию рецензии («надо было похрабриться»).  30 декабря (из Рима) он спрашивает Тургенева: «Напиши – не знаешь ли ты – откуда вышла буря: от министерства или докладывалось выше? А    
     255 может, и так пронесет. Мы видывали цензурные бури и пострашней – при... <Николае?>, да пережили. Я думаю, что со стороны цензуры «Современник» от этого не потерпит, –   к прежней дичи всё же нельзя вернуться» (Письма Некр. т.10. С.300-11). Осенью 1857 г. о цензурной буре  сообщалось в «Колоколе»: на стихотворения Некрасова «пошли жаловаться воры и укрыватели воров большой руки – аристократическая сволочь нашла в книжке какие-то революционные возгласы... дали волю цензурной орде с ее баскаками». Исследователь Некрасова В.Е.Евгеньев-Максимов писал о реакции властей на сборник: «Инициатива преследований на этот раз шла <...> даже не от главы цензурного ведомства – Норова, а от сфер еще более высоких, заручившихся, как вполне можно предположить, поддержкой самого царя». Ходили слухи, будто Некрасова хотели по возвращению арестовать (воспоминания Е.Я. Колбасина).  Шум действительно получился большой, но рассказ Никитенко о двух вызовов к Некрасова к Норову и пр. не может считаться верным. Некрасов долго и до и после «бури» находился за границей, и его просто невозможно было вызвать.

       Борьба консервативной части правительства с требованиями о расширении гласности связана и с вопросом о судах.  В журналах «Русский вестник» и «Морской сборник» появляются статьи о безусловной необходимости ввести гласность в судопроизводство (совершенно запретная область). Министр юстиции граф В.Н. Панин растерялся от такого «радикализма», добился от царя повеления о недозволенности подобных статей (объявлено 2 ноября 57 г.). Никитенко   убедил Норова выступить в защиту этих изданий (тем более, что «Морскому сборнику»  покровительствовал великий князь Константин). Доклад Норова царю заканчивался словами, защищающими право публиковать статьи о судопроизводстве. Речь шла о защите весьма умеренной (предлагалось разрешить помещать материалы  о суде только в журналах, имеющих отделы наук, цензура должна была относиться к таким публикациям с особенным тактом и т. п.). В докладе Норов писал: «Никак не должно смешивать благородное желание улучшений с тенденциями (подчеркнуто царем и написано: «Да, но они иногда весьма тесно  связаны и часто появляются под видом улучшений») к политическим преобразованиям <...> великодушная милость, дарованная Вашим Величеством со вступлением на престол, через дозволение// ученому  и литературному сословию выражать с умеренною свободою, в границах, начертанных законами, мысли, относящиеся часто до важных государственных предметов, без порицания настоящего порядка, принесла уже обильные плоды и нельзя сомневаться, чтобы такая литературная деятельность (подчеркнуто царем и написано: «желал бы  иметь это убеждение»), следуя указанным Вашим  Императорским Величеством путем, не принесла еще вящей пользы (подчеркнуто царем и написано: «весьма в том сомневаюсь») <...> напротив того, запретительная система <...> была бы не согласна с высокими царственными целями Вашего Императорского Величества и вызвала бы только размножение тайных рукописей и ввозимых из-за границы сочинений и породила бы может быть тайные общества» (315). Норов предлагает: если министры и высшие сановники чем-либо недовольны в печати, прежде, чем жаловаться царю, они сперва должны бы обращаться в министерство просвещения за разъяснениями. Если недовольны последним, то жаловаться царю, сопровождая свои жалобы разъяснениями министерства просвещения. Царь не согласился с предложениями Норова. В его резолюции на докладе сказано, что подобные суждения  «весьма часто несогласные с моими
     256мыслями  <...> могут нас весьма далеко повести». Поэтому  император приказывает обязать и министра просвещения,  других министров доводить до него лично «все подобные статьи», «чтобы они доносили прямо мне», а он сам мог бы судить о них и останавливать вредные. 

    На основании  высочайшего  решения 14 ноября 57 г. составлено секретное распоряжение Норова, предлагающее «не смешивать желаний к улучшениям с тенденциями к политическим преобразованиям и, покровительствуя науке, не давать хода вредным умозрениям» (316).

    Таким образом молодой царь, реформатор, сторонник изменений оказывается консервативнее министра. Он тормозит, а не стимулирует цензурные изменения, относится к ним с большой осторожностью и опасениями.

     (цензуру при обсуждении крестьянского вопроса см. у В.И.Семевского и И.И.Иванюкова.Лемке.316).        

    И всё же во второй половине 50-х гг. становится ясно, что с цензурой необходимо что-то делать, как-то её менять. С конца 56 г. года Александр все более интересуется ею.  Повеление царя 15 декабря 56 г. требует доводить до его сведения главные упущения по цензуре. В марте 57 г. доклад Норова с обзором современной литературы в связи с цензурой. Написан под воздействием Никитенко. В докладе предлагалось уяснить и упростить действия цензуры согласно уставу 28 г., с некоторыми изменениями и дополнениями. Царь повелел: «заняться этим безотлагательно и при составлении нового устава взять за основание, что разумная бдительность со стороны цензуры необходима». Опять не столько желание к изменению, сколько опасения (314). Позже Никитенко записывает: «государь оказывается сильно нерасположенным к литературе»(368).  

     Ею, журналистикой недовольны и разные ведомства. Много разногласий, споров. Никитенко пишет, что значительной части главного начальства не нравится вмешательство журналистики в дела их ведомств. Они находят это вредным, вызывающим неуважение к правительству. Особенно граф В.Н.Панин, министр юстиции (321 .Здесь же Лемке перечисляет  все министерства и всех министров ). Он –  ярый сторонник дореформенного строя, убежденный крепостник, реакционер. Напыщенный, грубый, не терпящий возражений,  владелец огромного состояния. Вокруг него группируются обскуранты. Они имели большое влияние. Даже великий кн. Константин часто не имел успеха в борьбе с мракобесием партии Панина (321). Позднее Панин отправлен в отставку из-за несогласия с Государственным Советом по вопросу об отмене телесных наказаний. Панин за их сохранение. Но он не невежда. В прошлом получил хорошее классическое образование,  много читал,  когда-то учился в Иене под руководством Гете. Что не помешало ему позднее стать ярым реакционером. Никитенко пишет, что Панин относится с «такою ненавистью к просвещению и литературе, что беспрестанно предлагает какие-нибудь новые стеснительные цензурные меры»; он  считает необходимым за всякие упущения немедленно подвергать цензоров взысканиям, а уж потом разбираться, насколько взыскания заслужены. Панин и его единомышленники, по словам Никитенко, «помешались на том, что все революции на свете бывают от литературы»(321). Записка Панина в недавно образованный Совет Министров об опасном направлении литературы; там и предложение давать субсидии благонамеренным авторам (319). Совет Министров согласился с мнением Панина, пришел к единогласному
        257убеждению, что необходимо противодействовать тому направлению, которое начала принимать литература.

     В январе 58 г. изданное после обсуждения его в Совете Министров распоряжение о необходимости запрещения статей, где обсуждаются и осуждаются действия правительства; к печати могут  допускаться только те  статьи, где подобные вопросы  рассматриваются в плане чисто ученом, теоретическом, историческом, если они соответствуют цензурным правилам. Требуется, «чтобы  обращено было особое внимание на дух и благонамеренность сочинения»; «статьи, писанные в духе правительства, допускать к печати во всех журналах» (317). Всё же прогресс: какие-то могут публиковаться, хотя  только выдержанные в благонамеренном тоне.

   В Петербургский (главный) цензурный комитет решено ввести особых доверенных чиновников от основных министерств, управления военно - учебных заведений, Ш Отделения и пр.; цензоры передают им сочинения, касающиеся их ведомств, те возвращают их со своими отзывами; при необходимости цензорам следует обращаться к начальству ведомств, которое тоже дает свои отзывы; все  они «принимаются цензурою за главное к заключению своему основание при окончательном рассмотрении сочинений»; при каких-либо сомнениях следует делать запрос в Главное Управление цензуры; если возникает разногласие между ним и ведомствами, оба заключения  поступают на рассмотрение царя (317).  Отнюдь не либеральная  инструкция, скорее в духе николаевской эпохи, совсем не похожая на то, о чем мечтал Никитенко, подчиняющая даже саму цензуру полному административному контролю.

      Надежды Норова, что такое распоряжение уменьшит споры, как -то урегулирует отношения литературы и цензуры не оправдались. Уже после отставки Норова, комиссия, учрежденная для разбирательства создавшегося положения, высказала мнение, что представительство министерств в цензуре «не достигло своей цели и дальнейшее не обещает существование оного...»(318).

    С февраля 58 г. начинает работу комитет для пересмотра цензурного устава. Там прочитал свою Записку о состоянии и направлении современной литературы кн. П.А. Вяземский (товарищ министра просвещения). Она испещрена пометками  царя, в которых, по словам Никитенко, «проглядывало как бы нерасположение к литературе и сомнение в ее благонамеренности» (319). Все же проект нового цензурного устава через месяц был одобрен, но нигде не приводится его деталей (360). Законом он так и не стал.

     В начале 58 г. вспыхнули  студенческие беспорядки, вызвавшие сильное недовольство Александра. В связи с ними 16 марта 58 г. Норов уходит в отставку (одновременно  с  Вяземским). На место Норова сразу назначен попечитель московского учебного округа Е.П. Ковалевский (58-61). Он, как и Норов, относительно либерален, даже более терпим в отношении к литературе, чем его предшественник, но тоже  не имеет влияния, нередко поддается нажиму партии Панина (321). И.С.Аксаков писал,  что Ковалевский –   «кисель, допустивший в свое министерство вмешательство жандармов, графа Панина, всякого встречного и поперечного» (321). Все же  Ковалевский,  человек умный и недюжинный, старался вести дело тихо и мирно, с умеренностью, которая казалась неприятной ретроградам, но  не представляла ничего особенно прогрессивного. Правда, при существовавших условиях, при отношении царя к литературе, мало что можно было   сделать. По Тютчеву, задача поставлена невыполнимая (как бы «заставить исполнять

          258ораторию Гайдна людей, никогда не бывших музыкантами и вдобавок  глухих» (323).

       Ковалевский поручил продолжение работы по подготовке цензурного устава тому же Никитенко, всё более сомневающегося в ее полезности. Никитенко пишет, что поколеблено расположение царя к литературе,  что оно склоняется не в пользу  ее. Царь недоволен даже словом  прогресс, употребленным в одной из бумаг Ковалевского: «Что за прогресс!!! прошу слова этого не употреблять в официальных бумагах» (323). В ходе поисков решения берлинский посланник барон. Будберг в сентябре 58 г. составляет проект об учреждении в России, по примеру Франции, предупредительно-карательной цензуры. Создан комитет по рассмотрению этого проекта (там и Тютчев – председатель комитета иностранной цензуры; он противник проекта, предлагающего двойную цензуру: и предупредительную, и карательную). Сам Ковалевский колеблется, не занимает четкой позиции. Тютчев считает, что министр «на словах решает одно, а на бумаге другое. Да это опять норовщина» (325).  Спор в присутствии царя между Горчаковым (министром иностранных дел) и Чевыкиным (панинцем, министром  путей сообщения). Горчаков  относительно либерален, за содействие гласности; считает цензуру балластом, который  пора выбросить. Чевыкин – резко против. Царь скорее на стороне Горчакoва, дружески пожимает ему руку (326). И в то же время колеблется и опасается. Разговор царя с московским попечителем учебного округа Н.В.Исаковым. Тот заявляет: «Я убежден<...> что гласность необходима». Царь отвечает: «И я тоже <...> только у нас дурное направление» (326).  8 мая 59 г. проект цензурного устава  передан в Государственный Совет. В основе проекта общие начала цензурного  устава 28 г., с элементами «чугунного устава»  26 г. (предусмотрено обращать внимание не только на явную, но и на тайную цель) (360).Д.Н. Блудов, видный сановник,  очень влиятельный, относительно либеральный,  не панинец, выступил против проекта  нового устава, считая, что пока старый лучше не трогать. Обсуждение перенесли сперва на осень 59 г., а затем совсем отложили.

        А репрессии продолжались. На этот раз они коснулись московских изданий славянофилов.   Первое из них – литературная газета «Молва».  Её фактический редактор К.С. Аксаков (номинальный –С.М.Шпилевский). Издавалась газета в Москве, еженедельно, с  весны по декабрь 57 г. Всего вышло 38 номеров. Газета не имела политического отдела, не отличалась злободневностью. Отвлеченно-теоретический её характер. Рассматривались проблемы общинного устройства, исторического пути развития России, народности в науке и искусстве. Не революционна, даже не оппозиционна. Но недовольство властей вызывало противопоставление народа и образованных слоев (правящих классов). Причиной закрытия «Молвы»  послужила короткая  заметка К.Аксакова «Опыт синонимов. Публика и народ» (№ 36). Хотя, вероятно, и прошлое отношение к славянофилам сказалось. Заметка резкая, ироничная. Всего одна страница: когда-то в прошлом не было публики, а был народ. Еще до построения Петербурга. Публика – явление чисто западное, она заведена в России вместе с разными нововведениями. Часть народа оторвалась от русской жизни и составила публику. Далее вся статья строится на противопоставлении народа и публики. И концовка: «Публика, вперед! Народ, назад! так воскликнул многозначительно один хожалый». Заметка написана в чисто славянофильском духе, противопоставляемом Западу. Но в ней усмотрели тенденции, направленные против бюрократии и аристократии. Она обратила на себя             
     259внимание. Александр 11  высказался о ней так: «Статья эта мне известна. Нахожу, что она написана в весьма дурном смысле. Объявить редакции «Молвы», что если и впредь будут замечены подобные статьи, то газета сия будет запрещена, а редактор и цензор подвергнутся строгому взысканию» (172)   Формально «Молву» не запретили (только предупредили), но Аксаков и его брат вынуждены были отказаться от планов её издания в 58 г. 

      А вот славянофильская газета «Парус» была действительно прекращена на  втором номере. Издавалась она тоже в Москве, раз в неделю, в январе 59 г.  Редактировал её И.С.Аксаков, брат редактора «Молвы». В газете сотрудничали славянофилы и близкие им литераторы (К.Аксаков, А.С.Хомяков, М.П.Погодин) . В передовой говорилось о верности престолу, глубоком отвращении к «опасным бурям и волнениям». Такие заявления определялись не цензурными соображениями. Они отражали точку зрения редакции. Но звучали в газете и  панславистские мотивы, не одобряемые правительством. Редакция была за отмену крепостного права с сохранением крестьянской общины, за широкую гласность, в которой, по мнению редакции, заинтересовано прежде всего правительство. Ощущался некоторый скептицизм в отношении отдельных официальных действий,  критиковалась справа  внешняя политика России (статья Погодина в № 2 «Прошедший год в русской истории»). Она и послужила причиной запрещения. Письмо Погодина Ковалевскому  по поводу закрытия «Паруса», где идет речь о Торкмеваде, испанской инквизиции и и т.п. в связи с рассуждениями о русской цензуре;  советы объяснить царю значение печатного слова (327).

        И все-таки, несмотря на продолжение цензурных гонений, атмосфера начинает меняться. Даже репрессии проводятся несколько в  ином духе. Возникает впервые в истории России бесцензурная вольная печать. Правда,  издают ее за границей и связана она, в первую очередь, с именем Герцена. Влияние его огромно. Широкое распространение его изданий. В 53 г. Герцен основывает в Лондоне «Вольную  русскую типографию», с 55 выходит «Полярная звезда», с 57 по 67 гг.  – «Колокол», различные приложения к нему. Сам успех  изданий Герцена определялся изменением атмосферы в России. Герцен пишет о том, что несколько лет, с образования «Вольной русской типографии», всё напечатанное им совсем не расходилось. С начала изменений  обстановки всё  мгновенно было раскуплено. В мае 56 г. вышла вторая книга «Полярной звезды». Она быстро разошлась, увлекая за собой оставшиеся запасы. К началу 57 г. в типографии ничего не осталось. Пришлось печатать вторые издания.

        В этом же году начинается борьба с распространением изданий Герцена. Она ведется и в России,  и за границей. В декабре 57 г. Ш Отделение имело точные сведения о зарубежных книгопродавцах, связанных с Герценом (в Лондоне, Гамбурге, Берлине, Бреславле, Познани, Лейпциге, Брюсселе, Париже, Неаполе). Слухи об открытии лавки в Дрездене. Ее запретили, но открылась другая.  Сведения Ш Отделения неполные. Список не был исчерпывающим (Базил152-3). Много книг  поступало через Афины, Константинополь, оттуда в Одессу. Сведения, что их переправляли и через Китай, Кяхту. В  самом различном обличии. В виде каталогов  (они не подлежали досмотру), басен Лафонтена. Никитенко, со слов кн. Юсупова, рассказывает о предложениях доставки «Колокола» в России, прямо на дом. Доклады об изданиях Герцена царю. Разные способы борьбы с  ними (см.Базил«Колокол Герцена»159-62). Попытки действовать через дипломатов. Временные запреты           
        260продажи в «Колокола» в Лондоне, Франкфурте, Неаполе и др. Запрещения в ряде земель Германии. Герцен пишет и об этом в статье «Бруты и Кассии Ш Отделения» –   письме  русскому посланнику в Лондоне Брунову». В то время, когда правительство строже всего преследовало лондонские издания, «они расходились по России в тысячах экземпляров, и их можно было найти едва ли не в каждом доме, чтобы не сказать в каждом кармане» (Баз. 161). Успеха такие запретительные меры не имели. Они лишь повышали спрос. Засылка шпионов, агентов Ш отделения, но их удавалось раскрыть (Генрих Михаловский, «профессор астрономии» М.Хотинский и др). 

        О попытках борьбы  с его изданиями Герцен пишет  в «Былом и думах» (Часть 7. Глава 1 «Апогей и перигей». 1858 - 1862. с. 136-7). Там речь идет о России до и после смерти Николая. С последним периодом Герцен связывает успех «Полярной звезды» и «Колокола»:  «барка тронулась»; весной 56 г. приехал Огарев, а 1 июля 57 г.  вышел первый лист «Колокола», как ответ «на потребность органа, не искаженного цензурой» (299,300). Его читали во дворце, в том числе сам царь. В.П.Бутков, Государственный Секретарь, заявлявший, что он ничего не боится, говорил: жалуйтесь на меня государю, хоть в «Колокол» пишите. «Колокол» был более страшной угрозой, чем жалоба царю. Государственный Совет,  император думали «как бы унять «Колокол». «Бескорыстный Муравьев советовал подкупить меня; жираф в андреевской ленте, Панин, предпочитал  сманить меня на службу. Горчаков, игравший между этими «мертвыми душами» роль Мижуева, усомнился в моей продажности и спросил Панина:  – Какое же место вы предложите ему? –Помощника статс-секретаря. –Ну, в помощники статс-секретаря он не пойдет, – отвечал Горчаков, и судьбы «Колокола» были предоставлены воле божией» (301-302).

    Как ни парадоксально, влияние «Колокола», необходимость борьбы с ним привели к некоторому расширению свободы печати в России. Сторонники преобразования цензуры отмечали не раз, что появление русской заграничной печати – результат цензурных ограничений. Некоторые льготы для печати, предлагаемые Головниным, имели целью ослабить влияние изданий Герцена. Путятин, потом Валуев предпочитали борьбу с ними. Но тот или другой способ «защитить» общество от  «вредных» идей, проникающих из-за границы,  современники сравнивали с попыткой оградить сад от птиц, запирая ворота (137). Не существовало ни одного запрещенного издания, которого нельзя было бы в России купить или получить для чтения (138). Министр внутренних дел С.С. Ланской (55-61) в 55 и 57 гг. распорядился   изымать и посылать к нему «прямо в собственные руки» издания Герцена. Но все не достигало цели (327).

   Были и другие заграничные издания на русском языке. В 49-м году  эмигрант И.Г. Головин в Париже выпускает сборник «Катехизис русского народа». Позднее выходят «Русский заграничный сборник» (А.Франк, 58-66), «Стрела», «Благонамеренный» (И.Г. Головин.58-59, 59-62)   «Lа Gazette du Nord» (Г.И.Рюмин и Н.И.Сазонов), «Le Veridique» («Правдивый»), «Будущность», «Листок» (П.В. Долгоруков (60, 62,62-64), «Правдолюбивый» (В. Гергардт. 62-63.), «Весть», «Свободnoeа слова», «Европеец» (Л.П.Блюммер.62,64), «La Cloche» (Л.Фонтен. 62-65). Они печатались, в основном, в Германии, в типографиях Берлина, Лейпцига, других немецких городов. Издания были разные, по значимости, направлению, степени радикальности. Но все они претендовали на оппозиционность. Герцен писал
261о них: «Русская литература за границей растет не по дням, а по часам – как ясное доказательство, что нам есть что сказать и что нам нельзя говорить дома».    Особое место принадлежит Долгорукову. Одно время он занимал относительно радикальную позицию, в чем-то  сближаясь с Герценом, симпатизируя ему. Затем отходит от нее, печатает нападки на «нигилистов»  За конституционную монархию, но и за гласность, свободу слова. Его программа: «отменение цензуры и свобода книгопечатанья». Публикует много материалов о декабристах. Хорошо знает правящую среду, владеет ценною информацией о ней. Пользовался влиянием.

     В  числе мер, направленных против  воздействия «Колокола», впервые предлагается, вначале теоретически, вместо замалчивания и всяческих запретов, печатная полемика. О ней, в связи с изданиями Герцена, писал  в своей Записке о цензуре Тютчев. По его мнению, для того, чтобы бороться с  влиянием Герцена, необходимо понять, в чем его сила, причина его влияния на читателей. По Тютчеву, она не в идеях Герцена, не в его социалистических утопиях, а в том, что он «служит для нас представителем свободы суждения», вызывающего «на состязание и другие мнения, более рассудительные, более умеренные и некоторые из них даже положительно разумные»; в интересах правительства  дать простор выражению таких суждений в России. Противопоставить влиянию Герцена, по мнению Тютчева, можно только газету, «выпускаемую в таких же бесцензурных условиях», столь же свободную и независимую. Чисто утопическая идея, но  связанная с мыслю о газете, опровергающей мнения Герцена. Позднее, с 62 г.  начал выходить официоз, газета «Северная почта». Но она была совсем не тем, о чем писал Тютчев.

       Несколько иные советы давал кн. В.Ф. Одоевский («дедушка Ириней»). Он предлагал для борьбы с заграничными изданиями выпускать аналогичные русские, опровергающие заграничные, с порочащими фактами из жизни Герцена, Огарева и др. Для этого нужно разрешить говорить о зарубежных изданиях, давая им отпор. Чтобы осуществить такой замысел необходимы талантливые и ловкие люди. Одоевский предлагал поручить дело высшим чиновникам, академикам, профессорам, благонамеренным писателям; в некоторых случаях  материально поддерживать авторов, давать им денежные пособия (141). И эти предложения в какой-то степени были в дальнейшем использованы властями.

       Позднее по поводу борьбы с «Колоколом»  проводились конфиденциальные переговоры Головнина с шефом жандармов и министром финансов ( о них в «Былом и думах».См. выше). Головнин просил совета: как  ему поступать?  Те отвечали, что они  приняли все нужные меры и более ничего предложить не могут. Головнин советовался и с председателем Петербургского цензурного комитета Цеэ. Тот предлагал бороться силой печатного слова, советовал разрешить возражения на статьи «Колокола». По сути Цеэ повторял совет Одоевского. И в том, и в другом случае речь шла о гласной полемике с Герценом.

        Такая полемика, по сути, уже началась. В апреле 58 г. отдельными листами распространялась под псевдонимом Ижицына  (Бориса Федорова, о котором говорили:  «Федорова Борьки Эпиграммы горьки, Мадригалы сладки, А доносы гадки. Провер написанная им «Басня»  –  «Ороскоп Кота». Подзаголовок: «акростих». Она –  первое дозволенное цензурой упоминание об изданиях Герцена. Из первых букв каждой строки составлялась фраза:  «Колокольщику петля готова». О ней пишет Герцен в «Былом и думах» (327-8). Стряпня Федорова – грубая ругань,   в духе лубочной литературы, не рассчитанная на образованного читателя. Но она стала

        262началом открытой полемики с Герценом и тем самым сделала сведения о его изданиях достоянием гласности.

             Более серьезными печатными изданиями, направленными против Герцена, инспирированными правительством, стали две брошюры Шедо-Феротти (псевдоном Ф. И.  Фиркса, русского агента министерства финансов в Бельгии), которые продавались во всех книжных магазинах (142).  Первая из них на французском  языке, что ограничивало круг читателей, вторая – на французском и  русском.   Шедо-Феротти  еще ранее опубликовал 6 этюдов о будущем России (на французском языке), где развивал идею важности сохранения самодержавного начала, но не возражал и против реформ. Его воспринимали как клеврета Головнина. На самом деле воззрениями Головнина содержание этюдов  не ограничивалось.

       Первая брошюра, «Lettre a monseur Herzen» (61 г.), давала общую характеристику Герцена. Она его вроде бы не осуждала. Наоборот, речь шла об огромном таланте Герцена, который, по словам Феротти, он  с удовольствием увидел бы примененным к черновой русской работе. Герцену  предлагалось помочь правительству в его реформах (143). Критиковалось даже не содержание статей, а их форма,  резкость тона.   Феротти предлагает умерить его, тогда Герцену, с его красноречием и талантом,  успех  обеспечен. Имея ценные сведения из провинции, талантливых сотрудников можно многое сказать о неурядицах в России, их «показать серьезно и без озлобления» (144).  Тогда все прислушаются к такому авторитетному голосу и оценят Герцена. При двух условиях: 1.его идеи должны быть такими, чтобы их возможно было осуществить при  нынешнем положении вещей. 2. их необходимо изложить так, чтобы они не задевали никого, кто может провести их в жизнь.  Личные нападки мешают этому: надо нападать на учреждения, а не на личности (144). По мнению Феротти, в России  следует изменить все законы, оставив неприкосновенным лишь монархический принцип; существующие сейчас административные формы,  по Ферроти, не соответствуют нуждам страны; их нужно менять, но для этого  недостаточно сменить людей.

  С точки зрения автора брошюры, даже близкие Герцену лица утверждают, что его произведения станут доступны по своему содержанию только следующим поколениям. Феротти  же  полагает, что следует работать не для них, а для настоящего (144). Герцен, по Феротти, считает основным началом будущего социализм. Феротти не берется с ним спорить, хотя сомневается, что социализм  окажется благом для человечества;  все прежние цивилизации основывались на двух началах: семейном и частной собственности; многие цивилизации погибли, но эти начала остались;  если прошло 50 веков и они сохранились, то трудно предполагать, что  их окажется возможным сразу  отбросить;  а, если это так, то трудно говорить о проведении в жизнь идей социализма (145). Феротти  не верит, что  такие идеи  осуществятся в близком будущем. На это потребуется не менее 5 тыс. лет (прогресс движется  медленно). Даже если он теперь пойдет быстрее, потребуется одна тысяча лет,  всё равно  очень далекое будущее. А до того времени  останутся правительства, более или менее сходные с нынешними (145). Надо убедить  их в возможности использовать новые идеи, но такие идеи, которые применимы к жизни и осуществимы в данное время, в данной стране. Ведь и для народа мало привлекательны самые блестящие перспективы,  если  они могут осуществиться лишь через 1000 лет. Неужели не заслуживают внимания те поколения, которые

          263будут жить до введения нового строя? Неужели более  полезно трудиться для 2863 г., чем для 1861-го?   (145-46).

       Феротти утверждает, что народ, массы просто не поймут Герцена; ориентироваться на них бесполезно; гораздо полезнее, если он обратится к людям просвещенным и наконец к правительству, которое полно благих намерений.  Переменив тон, который иногда  доходит у Герцена до бранных выражений, следует  говорить о недостатках существующего строя серьезно, пользуясь всем своим обильным материалом;  такой труд имеет практический смысл, учитывая, что нынешнее правительство вовсе не то, которое было в молодости Герцена; и не  следует  бояться обвинений, что он , социалист, республиканец, вступив в какие-то сношения с правительством,  изменил своим идеям. Ведь пока в России не существует социалистического строя, все же желательно, чтобы законы и порядок были бы в ней возможно лучше. Не полезнее ли для русских, если бы Герцен, вместо разработки кодексов будущего государства, занялся исследованием и разработкой законов для нынешнего правительства, существование которого все же нельзя отрицать? (146).

       Речь в брошюре идет и о том, что Герцен  теряет свой авторитет: теперь никто не смотрит на «Колокол» серьезно; настоящие ученые, люди,  желающие блага родины, его больше не читают; никто не интересуется сейчас взглядами Герцена на общество, на политический строй; «Колокол» потерял и прелесть тайны; его читала молодежь, пока он был запрещенной книгой; ныне «Колокол» читают  лишь чиновники, которые ищут в нем сообщений о скандалах, острого словечка, брани на людей, перед которыми сами пресмыкаются; но ведь такие читатели не посмеют провести в жизнь ни одной из идей Герцена. 

      Таким образом, Феротти в первой брошюре не бранил Герцена, признавал его талант, но пытался опровергнуть идеи, указать ему более «истинный» путь – поддержку правительственных реформ. В доводах, направленных против утопического социализма Герцена, содержалось немало правды (особенно ясной в свете дальнейшего опыта). Но и путь, предлагаемый Феротти, не менее утопичный: правительство вовсе не собиралось проводить тех существенных реформ, о которых шла речь в его брошюре. Выбора, предлагаемого им, на самом деле не существовало.  Был другой: отказаться от протеста, стать на сторону  власти, превратиться в ее защитника.  Главная же цель: подорвать влияние «Колокола», авторитет Герцена. Тем не менее появление брошюры  весьма знаменательно: вместо запрещения, полного замалчивания правительством враждебных ему идей оно переходит к попыткам гласной полемики с ними.

       В декабре 61 г. выходит вторая брошюра Феротти «Письмо А.И.Герцена  к русскому послу в Лондоне, с ответом и некоторыми примечаниями» (имеется в виду ответ Герцена русскому посланнику в Лондоне барону Брунову «Бруты и Кассии Ш отделения», «Колокол», 61, № 109; кроме публикации в «Колоколе», ответ разослан во многих экземплярах). Тон  второй брошюры совсем иной. Сперва Феротти написал небольшое письмо, обличая Герцена в нескромности, хвастовстве, и послал  его в «Колокол». Герцен ответил, что у него нет никакого желание печатать письмо в своем журнале: пускай автор, если хочет, выпускает его отдельной брошюрой. Феротти так и сделал, опубликовав письмо на французском и русском языках (последнее значительно расширяло круг читателей), присоединив к нему текст писем Герцена и свои длинные возражения. Здесь уже нет безусловного признания 
264масштабности и таланта Герцена, много резкостей, отзвуков личной обиды (вполне понятной). Но все же и здесь говорилось об  уме Герцена, его значении, об искренности и бесстрашии, которые нельзя не уважать. Но все  похвалы тонули в общем тексте, на этот раз резко обличительном. Феротти возражает Герцену, но и пытается оправдываться. Пишет, что он не все действия правительства  принимает,  далеко не всё защищает,  нередко сам становится в ряды обвинителей, желая обратить внимание читателей и на ошибки властей, и на средства их исправления (148). Вроде бы последнее не  должно было  вызывать симпатии Валуева и Головнина к Феротти, но они прекрасно  понимали, что суть брошюры не в  критике правительства, а в защите его. Естественно, власти содействовали публикации второй брошюры. В 61 г. выходит четыре ее издания.  14-летнее молчание русской печати о Герцене было прервано (сам Феротти говорил, что  до него одно упоминание имени Герцена, даже написанное без  сочувствия, вело к безусловному запрету сочинения). Прав был Писарев, поставив в своей прокламации о Шедо-Феротти автора брошюр в один ряд с самыми ярыми защитниками существующего порядка, выполняющим заказ правительства: «Глупая книжонка Шедо-Феротти сама по себе вовсе не заслуживает внимания, но из-за Шедо-Феротти видна та рука, которая щедрою платою поддерживает в нем и патриотический жар, и литературный талант». По словам Писарева, брошюры любопытны «как маневр нашего правительства», когда все стараются казаться либералами, при крайне реакционных действиях. Шедо-Феротти – «наемный памфлетист», «умственный пигмей», «адвокат 111 Отделеня»  – свидетельство и того, «что правительство не умеет выбирать себе умных палачей, сыщиков, доносчиков, клеветников», что ему не из кого выбирать: «в рядах его приверженцев остались только подонки общества, то, что пошло и подло, то, что неспособно по-человечески мыслить и чувствовать».  Концовка прокламации: династия Романовых и петербургская бюрократия должны погибнуть; «их не спасут ни министры, подобные Валуеву, ни литераторы, подобные Шедо-Феротти. То, что мертво и гнило, должно само собой свалиться в могилу. Нам остается только дать им последний толчок и забросать грязью их смердящие трупы». Крайне эмоционально,  хотя  не во всем соответствовало действительности. Писарев сам признавался во время следствия, что эмоции слишком увлекли его.       Следующий шаг, направленный против  Герцена – появление полемических статей в русских периодических подцензурных изданиях. 18 апреля 62 г. в «Современной летописи» «Русского вестника» некий Пановский в статье «Что делается в Москве?» мимоходом упомянул о полемике Герцена и Феротти, как о свидетельстве того, что правительство убеждено в пользе широкой гласности; он увидел в этом задаток давно ожидаемой свободы слова (149).

       Затем 21 апреля в «Вятских губернских  ведомостях» напечатана заметка   о речи Герцена в 37 г. при открытии вятской библиотеки. Автор заметки утверждал, что весь русский прогресс – дело рук правительства. Смысл публикации заключался в   противопоставлении давней речи с нынешней позицией Герцена, хотя ничего прямо не говорилось. Заметка была явно направлена против Герцена, но вновь напоминала о нем (151).

     «Северная пчела» 9 мая  опубликовала без комментариев эту  речь Герцена,  расхваливая ее: в ней ни одной нечистой мысли, тон благородный и честный, слово сильное и убедительное (152). И здесь старая  речь подспудно противопоставлялась  современному Герцену. Но было и другое. Как раз в это время  происходит
    265обострение отношений русских революционных демократов и Герцена. Оно началось еще ранее.  Герцен помещает в «Колоколе» статьи «Very dangerous!!!», «Лишние люди и желчевики» (59, 60). В свою очередь русские революционные демократы осуждают позицию Герцена. Идет спор о том, к чему звать Русь: к топору или метлам. Резкие выпады в адрес Герцена (и Тургенева), хотя имена прямо не называются, содержатся в «Материалах для биографии Н.А. Добролюбова» Чернышевского: «теперь имею честь назвать вас тупоумными глупцами. Вызываю вас явиться, дрянные пошляки<...>Вы смущены? Вижу, вижу, как вы пятитесь. Помните же, милые мои, что напечатать имена ваши в моей воле и что с трудом удерживаю я себя от этого» (Х 36). В такой обстановке речь, напечатанная в «Северной пчеле»,  противопоставлялась не только современному Герцену, но и выступлениям революционных демократов, радикальным прокламациям.

    Подобные публикации о Герцене поощрял министр просвещения Головнин.  В.А.Долгоруков, шеф Ш отделения, сперва испугался их, но потом  признал правильным замысел Головнина.

      В полемику  все активней включается Катков. В статье о выходе в отставку тверских мировых посредников он высказывает солидарность с  их выпадами против Герцена, вообразившего себя Цезарем, Мессией, а противников  Брутами и Кассиями. Катков  пишет о прискорбии такого безобразия и безумия. О Герцене он обещает подробнее поговорить в будущем.  Он выполняет свои обещания. Травля Герцена становится с лета 62 г. одной из основных тем его изданий. В № 6 «Русского вестника» помещена статья о Герцене. Ему же посвящено редакционное выступление в № 33 «Современноий летописи». В № 7 «Русского вестника» напечатана статья «О нашем нигилизме», программная, знаменующая окончательный переход Каткова в лагерь реакции, полная грубой брани в адрес революционных теорий радикальных демократов, Герцена, тоже зачисленного в лагерь «нигилизма». Но особенно нападки на Герцена, связанные с сочувственным отношением  того к польскому восстанию 63 г., характерны для газеты «Московские ведомости»,  издающейся с 63 г.  под редакцией Каткова. В передовой статье № 86 (63 г.) прямо упоминается о «лондонских изданиях», о «выродках», которые «перешли открыто в лагерь врагов России», «всячески стараются пособлять польскому восстанию». Сближает Катков Герцена и с происходившими пожарами, обвиняя его в создании общества поджигателей в одной из губерний России.

     Любопытно, что Катков вступает в полемику и с Шедо-Феротти, приписывая ему  симпатии к полякам и к Герцену. В передовой № 195 (64 г.) утверждается, что Шедо-Феротти преувеличивает значение Герцена, отпускает ему комплименты, желая подладиться под настроения молодежи. Катков решительно осуждает «изысканно-почтительные объяснения с  г. Герценом», в которые якобы пускается Шедо-Феротти, стараясь доказать, «какое важное значение имеет этот мыслитель и патриот, пребывающий в изгнании, и какие великие заслуги оказал он оттуда России, хотя он впоследствии и испортился»; «божество должно было остаться божеством; нужно было только ущипнуть его, чтобы оно не забывалось». Катков сближает Шедо-Феротти с Герценом и в передовой № 196 (64 г.). По словам автора, они похожи друг на друга: второй действует «с грубым цинизмом», первый – «искусно и тонко», но цель у них одна: оба враждебны России, поддерживают ее врагов. К этому  времени отношение русского общества к Герцену меняется к худшему, о чем  тот пишет в последнем разделе главы «Апогей и перигей» (Ш. 1862
266год). Меняется и общественная атмосфера, определявшая успех изданий Герцена. Далее популярность их так и не возобновилась.

      К действиям, которые, по замыслу властей, должны оказать благотворное влияние на общество, относится и попытка «нравственного воздействия» на литературу. К такому воздействию власти России прибегали с давних пор. Еще при Петре 1  правительство, непосредственно царь старались  создавать угодную  им литературу. Петр платил иностранным журналистам, писателям за публикацию положительных сведений о себе, России ( см.П.П.Пекарский «Наука и литература в России при Петре Великом»): в те времена полагали, что для  хвалебных отзывов «достаточно нанять с десяток голодных журналистов и писателей, которые обязывались писать статьи о России в известном направлении, сообразном с видами правительства». И в относительно либеральном цензурном уставе 04 г., и в чугунном уставе 26 г. заметно стремление не только к запрещению, но и к какому-то влиянию на литературу. Такое стремление сохранялось  и позднее. В 33 г. видный сановник,  деятель по крестьянскому вопросу, в 36 -56 гг. управлявший П  отделением собственной императорской канцелярии, граф П.Д. Киселев предлагал делать нечто подобное, ссылаясь на пример Петра 1. Ему возражал граф К.-Р. Нессельроде, министр иностранных дел и государственный канцлер (до 56 г.), считая такие действия недостойными великого государства. Тем не менее, минуя его, через Бенкендорфа, у которого за границей были особые агенты - писатели, в Европу посылают одного чиновника (барона Швейцера), чтобы противодействовать революционному духу, опровергать неблагоприятные сведения о России и ее императоре.

    В 35-6 гг. были и другие подобные действия. На одном из них можно остановиться подробнее. Герой этой истории – Я. Н. Толстой. В свое время участник «Зеленой лампы». Позднее сотрудник «Московского телеграфа»,  «Сына отечества». Оказавшись в эмиграции, стремился восстановить в глазах царя репутацию верноподданного. Пишет отзывы на французском языке, в духе  ярого патриотизма,   о книгах про Россию с неблагоприятными оценками  о ней (Ансело, Манье). Русский посланник в Париже посылает ему сочувственное письмо. Брошюра Толстого по поводу призывов турок к  полякам восстать против России, с похвалами Николаю,  псевдо-патриотическими заявлениями. Русские власти ко всему этому относятся с одобрением, но денег не платят (а у Толстого долги более чем на 30 тыс. франков). Осенью 35 г. брат умершего князя Паскевича - Эриванского просит Толстого составить биографию покойного (на французском языке). Своими  славословиями она очень понравилась заказчику. Он обещал похлопотать за Толстого перед царем. По приказу Николая Бенкендорф приглашает Толстого в Петербург. В результате переговоров  тот получает 10 тыс. руб. на оплату долгов. Становится литературным агентом русского правительства. 29 января 37 г (день смерти Пушкина) Бенкендорф уведомляет Уварова, что Толстой назначен корреспондентом в  Париже русского министерства просвещения, с жалованием в 3800 руб. в год (но числится он, как и другие агенты, чиновником по особым поручениям Ш Отделения). Летом 37 г.  Толстой возвращается в Париж, с задачей: защищать в журналах Россию  и опровергать статьи, противные русским интересам.

     Дальнейшее развитие идеи правительственного влияния на литературу относится уже к времени Александра, к концу 50-х гг. Возникает проект нового специального учреждения с программой нравственного воздействия на печать. Правительство ею
267недовольно. А как действовать непонятно. Прежние меры  запрещения не достигают цели. Разные  предложения (Будберга и др.). Новый проект цензурного устава  готовится медленно (трудности составления, неясность, в каком духе он должен быть выдержан,  тактические соображения, ожидания более благоприятного времени) (328). Никитенко 12 октября 58 г. записывает в дневнике: разговоры о проекте учреждения бюро, «которое бы не административно, а нравственно занималось направлением литературы». Никитенко и Ковалевский считают, что это химера. Через месяц – новый слух:  правительство хочет издавать свой печатный орган. В декабре 58 г. Совет Министров обсуждает  образование нового учреждения, задача которого – служить, «посредством журналов», орудием правительства для подготовки умов к предпринимаемым мерам, направлять, по возможности,  периодические издания к общей государственной цели, поддерживать обсуждение общественных вопросов «в видах правительственных». Цель такого учреждения –  «обратить литературу на полезное поприще», указать литераторам на предметы, по которым правительство хочет подготовить общественное мнение, собрать сведения, получить разъяснения. Т.е. перед новым учреждением ставилась задача  не только воздействия на литературу, но и получение информации. При этом учреждение не должно иметь вида официально-правительственного. Совет Министров единогласно признал «большую пользу от подобного учреждения», указав, что такое дело можно поручить только особенно доверенным лицам, по непосредственному усмотрению царя (328-29).

            Царь согласился с такой мыслью; по его мнению, эти лица должны находиться вне всякой зависимости от министров, но им должны быть известны направления, которыми министры,  государственные деятели намерены следовать; они, лично  общаясь с министрами, выясняя возникшие недоумения,  в то же время обязаны быть связанными с редакторами  главнейших журналов, с видными писателями, «действуя на них не силою официальной строгости, а мерами убеждения и поощрения и приобретая таким образом нравственное на них влияние». Этим лицам, общающимся с министром народного просвещения, предоставлено право поручать, по их усмотрению,  разным людям составление статей, в видах правительственных, для  публикации их в периодических изданиях и в таких случаях «испрашивать, если сочтут нужным, вознаграждение автору статьи за его литературный труд»(330).

        Все это высказано от имени царя, но инициатором считали А.М.Горчакова, министра иностранных дел, имевшего репутацию сторонника гласности. Сама идея была заимствована из Пруссии и Франции, где  существовали Bureau de la presse (330). Горчакову в осуществлении его идеи помогал Н.А. Муханов, друг Горчакова, товарищ министра просвещения.  Проект одобряла и молодая императрица. Ковалевский, министр просвещения, выступал против замысла Горчакова, но когда он вернулся из недельной поездки в Москву, всё уже было решено.  Ковалевский хотел уйти в отставку, говорил об этом, но оставался на своем посту до лета 61 г. Позднее, в 62 г., идею поддерживает новый министр просвещения, Головнин. Он считает необходимым дать печати «желательное направление», предлагает поручить новому учреждению «доставлять полезные занятия даровитым писателям, которые иногда живут в бедности, и, не имея возможности жить своим трудом, обращаются в лиц, враждебных правительству». Предложения Головнина приняты (330).

268Вскоре  такое учреждение, еще без названия, сформировано (Позднее оно названо «Комитетом по делам книгопечатанья». По мнению Лемке,о нем мало знают, часто  приводят ошибочные сведения (333.). Председателем назначен гр. А.В.Адельберг 2-й (сын министра двора), членами Н.А.Муханов – товарищ министра просвещения, А.Е. Тимашев – шеф жандармов, управляющий Ш Отделением (главноуправляющий кн.В.А.Долгоруков). Позднее к ним прибавлен Никитенко. Его дневник, пожалуй, наиболее верный фактический источник (не считая архивов), освещающий работу нового учреждения: «Если бы нарочно постарались отыскать самых неспособных для этой роли людей, то лучше не нашли бы»;  им поручено руководить литературой, давать советы, а «они никогда ни о чем не рассуждали, ничего не читали и не читают! смех и горе!» (331).  Кн. А.Ф. Орлов, председатель Комитета Министров говорил И.С.Тургеневу: «Они хотели присвоить себе власть над всеми министерствами, а литература служила так, предлогом» (331).

         Учреждение Комитета подписано царем 24 января 59 г.  Просуществовал  он ровно год (до января 60 г). Перед ним поставлена задача неофициального надзора за литературой. Ни в чем не ограничен. Действовал в рамках существующего цензурного положения. Статьи, предназначенные министерствами для печати, поступали сначала в Комитет, их печатали по его распоряжению, под рубрикой «Сообщено» (знак, что сообщение официальное). Знак важен и для читателей, и для ориентировки цензоров. Публикация статей, подписанных кем-либо из членов Комитета, для редакторов была обязательна.

   Полуофициальное положение Комитета (335,336).Ходили слухи, что в  него введут известных литераторов, которые будут писать статьи в видах правительства (Тютчев, Тургенев, Гончаров). Не получилось.  Вместо  них в Комитет вошли консервативный историк и публицист П.К.Щебальский, бывший жандармский полковник, журналист, автор обличительных статей С.С.Громека (338). Плетнев вспоминал: «между прочим, приглашали и Гончарова, но все отказались» (336). Никитенко оценивал Комитет так: «судя по людям, из которых он состоит, из него выйдет гласная и чудовищная нелепость» (337). Ковалевский  требовал, чтобы Никитенко тоже вошел в Комитет, говорил, что этого хочет государь. Никитенко обсуждает с Мухановым, с другими членами Комитета условия своего вхождения.  Они соглашаются с  мыслью, что  Комитет  должен стать посредником между литературой и царем, оказывая воздействие на общественное мнение, проводя в него путем печати виды и намерения (337).Никитенко  назначен директором-распорядителем канцелярии Комитета, с правом голоса (с чем согласились не сразу). Его установка, по его словам,  –   идея прогресса, гласность, законность, народное воспитание и образование.  Записка Никитенко царю.  Тот принял  автора и одобрил  Записку (338). В ней говорилось, что литература не имеет никаких революционных замыслов и не нуждается в подавлении, что вполне достаточны обычные цензурные меры, а литература в настоящее время  не должна расторгать всякую связь с правительством и становиться открыто во враждебное к нему отношение(339).

          Журналисты приняли подобные предложения без особого восторга. С критикой их выступил, в частности, Катков. В январском и февральском номерах «Русского вестника» за  59 г. напечатаны статьи, весьма резкие и смелые (мнение Лемке),  о бесплодности  таких мер в Германии и Франции (Лемке, цитаты 341-3). Резкое неприятие в правительственных кругах  выступлений Каткова. О них доведено до сведения царя. Распоряжение министра просвещения от 28 февраля 59 г. 269Выговор цензорам, пропустившим статьи в «Московских ведомостях». Предложено внушить Каткову, что подобные  публикации непозволительны. Видимо, всё это сделано по  инициативе Комитета(344). 

   Становится всё яснее, что Комитет из посредника между литературой и властью превращается в негласного надзирателя, все резче нападает на «чрезмерные» обличения (345). Он всё более входит во вкус. Вызывает писателей и редакторов, «вразумляет» их (см.Никитенко 347). Нападки на сатирическую газету «Искра». Колебания Никитенко, оставаться ли ему в Комитете: «Снова гласность сводилась к полной свободе молчания» (350). Заявление членов Комитета (Муханова,  Никитенко)  об его бесполезности. Превращение Комитета в Главное Управление цензуры, под руководством министерства просвещения. На заседания Главного Управления  допускаются и цензоры, и литераторы (последние по идее). Замысел русского Bureau de la presse оказался несостоятельным.

     Как мера воздействия на общественное мнение возникает и проект правительственной газеты. Принято решение издавать ее.  Идею поддерживает и царь (352).  Редактором предполагается Никитенко. Он начинает подбирать сотрудников (даже дом для них выстроили), но далее замысла дело не пошло. Ощущение неуверенности, подавленности, отчаяния. А идея правительственного издания была осуществлена позднее,  уже при Валуеве.

       С  желанием как-то упорядочить цензурные дела связана кратковременная (всего один месяц) попытка выделить цензуру в самостоятельное ведомство, предпринятая в конце 59 г. Главное управление цензуры отделялось от министерства просвещения, становилось самостоятельным, превращаясь по существу в отдельное министерство. Высочайшее повеление 12 ноября 59 г.: 1. отделить Главное Управление цензуры от министерства просвещения. 2. комитет по делам книгопечатанья слить с Главным Управлением. 3.министру народного просвещения взять обратно проект нового цензурного устава и передать его назначенному царем главе Главного Управления, который должен подготовить подробные соображения об устройстве цензуры (16). Ковалевский, который вначале решительно возражал против отделения цензуры, резко меняет свою позицию (вероятно, осознав, что без цензуры ему будет гораздо спокойнее). 12 ноября на заседании  Совета Министров он выступает за немедленное отделение цензуры.  Одобрение царя. Такое решение  нравится и реакционерам, Панину, Чевыкину и др.(16). Через несколько дней начальником цензуры назначен бар. М.А.Корф, давно жаждущий министерского поста. Быстро составлен проект указа, положение о Главноуправляющем и Совете Главного Управления (17-20). Корф заявляет, что будет следовать либеральной системе, спешит  отмежеваться от прежних цензурных учреждений и людей (21). Специально  куплен дом у Аничкина моста. На нужды Главного управления выделено 200000 руб. в год, не включая жалованья Корфу, которое должен назначить царь. В доме предусмотрены и квартиры для главного начальства, самого Корфа. На траты не скупились, что вызвало  раздражение министерства финансов.  Министр, при докладе царю, выразил удивление и недовольство тратами. Недовольны и Ковалевский, Горчаков. Вызван Корф, которому предложили отложить покупку дома (еще 200 тыс.) (24). Корф понял необходимость отказаться от идеи нарождавшегося министерства, царь не стал разубеждать его. 12 декабря 59 г., ровно через  год со времени возникновения замысла, Корф освобожден от своих обязанностей. Все дела по цензуре вновь 270переданы министру просвещения. Идея о министерстве цензуры оставлена без применения. Царь отказался от нее (25).

          Письмо А.Г.Тройницкого, чиновника министерства внутренних дел, которого Корф прочил  главным помощником, обо всей этой истории. Отдавая должное Корфу (человек замечательного ума и образованности),  Тройницкий писал, что тот «слишком прыткий и слишком увлекающийся». Добролюбов же реагировал на события так: одни жалеют, что дело лопнуло, другие радуются. «Но и то, и другое глупо. Корф -ли, Ковалевский-ли, всё единственно; стеснения, придирки, проволочки на каждом шагу» (25-27) (Матер. для жизни Доброл.)

         События в Европе  60-61 гг. Укрепление империи  Наполеона Ш во Франции. Но и усиление общественного движения, противостоящего власти. Возвращение французских эмигрантов(59г.). Их оппозиция императору. Некоторая. либерализация законов о печати. В Пруссии германская прогрессивная партия, оппозиционная императору Вильгельму 1. Революционное движение в Австрии. Гарибальди. Демонстрации в Варшаве. Брожение в Финляндии. Студенческие беспорядки зимы 60-61 г. в России. Панин и Чевыкин (крайние консерваторы) награждены Андреевской лентой.  19 февраля 61 г. отмена крепостного права. Недовольство части дворянства. Общество, сохранявшее еще недавно видимость единства, всё более раскалывается на противостоящие друг другу группы (39) . Появление первых прокламаций, бесцензурных изданий. Прокламация М.Л.Михайлова «К молодому поколению», нелегальный журнал «Великорус» В.А. Обручева. Раскол усиливается. Сторонники возврата к прошлому. Вражда к революционным демократам. Обвинение их в том, что они, своими действиями, вынудили правительство свертывать либеральные реформы.  Погодин, Вяземский, Шевырев о «крайностях» радикалов, об их нападках на всё. Отзывы Погодина о Чернышевском, Добролюбове, других революционных демократах: «Они употребили во зло печатное слово, вместо того, чтобы воспользоваться им» (33).  Никитенко в дневнике тоже отрицательно относится к революционным демократам.  В подобных оценках отразился поворот многих в сторону реакции, но есть в них и рациональное зерно. 17 ноября 61 г. смерть Добролюбова.

      Ряд правительственных мер по «упорядоченью» цензуры. 21 января 60 г. реорганизация Главного Управления цензуры. С ней слит Комитет по делам книгопечатанья. Цензура осталась в ведении министерства просвещения. Главному управлению предоставлено право окончательного решения всех дел цензурного ведомства. Образован Совет Главного управления, под руководством министра просвещения. При разногласиях предписывалось обращаться к царю. На Совет возложена и задача  рассмотрения цензурного устава 28 г. Но общий пересмотр  последнего в компетенцию Совета не входил (29).Рекомендовалось приглашать на заседания Совета и цензоров,  редакторов,  литераторов. Вместо попечителей учебных округов для руководства цензурой на местах назначены председатели московского и петербургского цензурных  комитетов. Три члена Совета должны  прочитывать всё, печатаемое в России, и сообщать в Главное управление о нарушениях (29). Большинство членов Совета – сторонники крайне реакционных мер. Ковалевский, Делянов, Никитенко пытаются их сдерживать. Неурядицы и скандалы. Добролюбов пишет из Ниццы: «В России цензура свирепствует<...> Остальное сплетни» (29). Ряд сообщений о цензурных преследованиях (Лем с.29-30). Из 50 просьб о разрешении новых периодических изданий удовлетворено лишь 30. 271Скандал с журналом «Русское слово». В нем (60 г. т.1Х) впервые в печати приведены слова Белинского о рабской готовности Гоголя «подкурить через край царю Небесному и земному» (из письма Белинского Гоголю). Цензор уволен. Кушелеву-Безбордко, издателю «Русского слова», сделан строжайший выговор,  от имени царя, сформулированный таким образом: царю безразлично то, что говорится о нем, он не обращает на это внимания; одни его любят, другие – нет, «но о царе Небесном нельзя так отзываться» (31).

       Историк Н.И.Костомаров пишет об убийственной суровости цензуры: по решению Особого комитета (министры внутренних дел, юстиции, просвещения и шефа жандармов), обнародованному 21 января 61 г., запрещено писать о царствующих особах после Петра 1 (при Николае можно до Екатерины П) (31-32).

        В апреле 61 г. царь вызывает Ковалевского и говорит ему о том, что студенческие беспорядки более нетерпимы. На заседании Совета Министров  высказываются упреки Ковалевскому в бездеятельности по поводу студенческих волнений. Его действия  рассматривает комитет в составе Панина, С.Г.Строганова, Долгорукова (шефа жандармов). Комитет не одобряют  предложений Ковалевского по изменению устава университетов. Его обвиняют в излишнем либерализме. 23 апреля  61 г. Ковалевский подает в отставку. Никитенко в дневнике пишет о ней, о том, нужно ли было это делать (190). Ковалевский, по словам Никитенко, не совсем прав: следовало серьезно подумать об университетских беспорядках; он не обладает сильной волей, смелым обширным умом; но он умен, а главное –  честен; это уже много. Прочие не так умны, а о добросовестности и говорить нечего; каково положение государя: не иметь возможности положиться ни на ум, ни на честность окружающих его; говорят, Строганову предложено быть министром просвещения, но тот отказался; царь дал прочитать предложения Ковалевского приехавшему московскому попечителю Н.В. Исакову; тот сказал, что полностью разделяет их; как говорят, главная мысль предложений – никакие репрессивные меры, строгости не приведут к добру; надо усовершенствовать университеты, дать им возможность действовать в науке соответственно потребностям времени и успехов ее в Европе (187). Речь здесь идет об университетах (причина отставки Ковалевского), а не о цензуре, но общий образ мыслей Ковалевского приведенные записки Никитенко проясняют. Впрочем, Лемке не согласен с  мнением, что Ковалевский уволен за либеральные действия, за снисходительность к «излишкам» печати,  и ушел потому, что был отвергнут его проект цензурного устава (отвергнут в конце 59 г., а отставка в средине 61 г.) (40).

     В тот же день, в который Ковалевский подал в отставку (23 апреля 61 г.),  меняется и министр внутренних дел. Вместо С.С. Ланского (55-61) назначают П.А.Валуева (61-68). Никитенко пишет в дневнике: Валуев сделан министром внутренних дел; Делянов тоже подал в отставку; у Муханова встертил Валуева, он был «лучезарен, как восходящее светило». Толки о кризисе в министерстве просвещения (186).

     Несколько слов  о Валуеве. Для него характерны либеральные слова без соответствующих поступков. Вырос в атмосфере  николаевского режима. В молодости (род. в 1814 г.) близок «кружку 16» (противников крепостничества), в 1838 г.  – кружку вольномыслящей университетской молодежи, гвардейских офицеров (к нему принадлежал и Лермонтов). Вскоре кружок распался. Лермонтов сослан на Кавказ. Кто-то убит, другие разбрелись кто куда (42). Валуев же пошел в 272гору. В 53 г. он стал Курляндским губернатором. В августе 55 пишет  «Думу русского» (о ней см. выше). Быстрая карьера. Работа в редакционных комитетах, готовящих крестьянскую реформу. Противник коренного решения крестьянского вопроса. Сторонник дворянской партии. Директор департамента государственных имуществ. Вхож в салон великого кн. Константина, в  другие великосветские салоны. Становится статс - секретарем императора. В начале 61 г.  управляющий делами Комитета Министров. Неплохо образован, человек с внешним лоском, разговорчив, остроумен, когда нужно  почтителен, отличный танцор. Завышенные надежды  общества, связанные с ним, скоро развеявшиеся. Тщеславный бюрократ, администратор, противник коренных реформ. Нет устойчивости в решениях, флюгер, эквилибрист. Стремление угодить всем высокопоставленным лицам. Двуличность. На его гербе можно бы было написать: И нашим, и вашим (46). В сатирическом журнале «Искра» его изображали балансирующим между «да» и «нет»,  в виде модного тогда канатоходца Леотара. Относительно гуманный, западник, видимо искренне сочувствующий либеральным идеям 50-х гг. Поставленный во главе министерства, никогда не решался на последовательные реформы, останавливался на полумерах (46). А.Д. Шумахер, работавший с ним не один год, говорил о нем так: прекрасно сервированный завтрак, на котором есть нечего.  Отсутствие глубокой сущности,  основной идеи. Стремление всё округлить и сгладить.  Погряз в мелочах и частностях (47). В одном из  сборников напечатан очерк «Характеры». Там изображен некий Никандр, напоминающий Валуева; он  мастер общих фраз, внешне глубокомысленных, но совершенно бессодержательных: «всеми признано», «новейшая цивилизация дошла до выводов», «статистические цифры доказывают», «никто уже нынче не спорит»,  «в науке признано». Нижегородские дворяне как-то 273обратились к нему с жалобой на губернатора; Валуев принял их весьма любезно, всех очаровал своими речами; после встречи они пили за его здоровье и  вдруг поняли, что Валуев им ничего об их деле не сказал.  В «Сне Попова» А.К. Толстого на Валуева ориентирован образ министра, на словах либерального, в сущности же весьма реакционного и властолюбивого. Толстой прекрасно пародирует привычку Валуева произносить красиво звучащие, но бессодержательные слова:

                 Прошло у нас то время, господа –

                 Могу сказать: печальное то время –

                 Когда наградой пота и труда

                 Был произвол. Его мы свергли бремя.

                 Народ воскрес – но не вполне – да, да!

                 Ему вступить должны помочь мы в стремя,

                 В известном смысле сгладить все следы

                 И, так сказать, вручить ему бразды.

                Искать себе не будем идеала,

                Ни основных общественных начал

                В Америке. Америка отстала:

                В ней собственность царит и капитал.

                Британия строй жизни запятнала

                Законностью. А я уж доказал:

                Законность есть народное стесненье,

273 Гнуснейшее меж всеми преступление!

                Нет, господа! России предстоит,

                Соединив прошедшее с грядущим,

                Создать, как смею выразиться, вид,

                Который называется присущим

                Всем временам; и, став на свой гранит,

                Имущим, так сказать, и неимущим

                Открыть родник взаимного труда.

                Надеюсь, вам понятно, господа?

  Валуев является и прототипом  Савелова, одного из весьма непривлекательных персонажей в романе Чернышевского «Пролог». Савелов тоже жонглирует либеральными фразами, но в решительный момент поддерживает крепостников.           Не сумел Валуев создать и  партию своих единомышленников. Мало кто  сочувствовал ему: консерваторы не любили его за англоманство, за  симпатию к английскому парламенту, либералы – за поверхностность его  либерализма, превращавшего  свободу в  красивую декорацию, радикалы говорили о нем как об остзейском феодале, славянофилы презирали  за незнание народа и космополитизм. Все вместе считали типичным петербургским бюрократом, делающим прежде всего карьеру (51). Его двухтомный дневник скучен, посвящен деталям  административной  деятельности автора, не передает живой атмосфере эпохи, но содержит много фактов, отражающих характер Валуева, в целом  мелкого, не масштабного, не талантливого деятеля. Типичные записки чиновника-бюрократа,  взобравшегося довольно высоко по служебной лестнице.

    Ставши министром просвещения, Валуев проявляет себя отнюдь не либералом. И.С. Аксаков рассказывал Никитенко, со слов Громеки (к этому времени тот работает в МВД) о том, как: Громека просил о разрешении издавать газету. Валуев отказал (« и так слишком много» – формулировка Николая 1), говоря при этом, что литература поет минорным тоном, а он «хочет заставить петь ее мажорным тоном», т.е. в правительственном духе (54). Здесь же Аксаков говорил о стремлении Валуева перевести цензуру в свое министерство: «не дай Бог, чтоб это случилось» (55).

          Валуев с самого начала  министерского правления является сторонником такого перевода и успешно осуществляет его.  При этом Валуев  ориентировался на французского министра внутренних дел Персеньи, друга Наполеона Ш, изобретателя «Бureau de la presse», поклонника инспирируемой  правительством литературы (55). Его лавры не давали Валуеву покоя. Формально такой переход цензуры в  министерство внутренних дел имел основание: в 1811 г. вновь созданному министерству полиции (его затем сменило министерство внутренних  дел) были переданы некоторые функции надзора за литературой  (наблюдения за книжной торговлей, типографиями, объявлениями, афишами и пр.). Предшественники Валуева мало использовали их, так как фактически этот надзор находился в компетенции главноуправляющего Ш отделением. В 56 г. им стал кн. В.Н. Долгоруков, почти не вникавший в цензурно-литературные дела, с удовольствием уступивший  право контроля Валуеву (55). Проект передачи цензуры из министерства просвещения в министерство внутренних  дел поступил на рассмотрение комитета 61 г. из четырех чиновников (два от каждого из 274министерств). Решено в будущем образовать и комитет для пересмотра всего цензурного законодательства. Лемке пишет, что единственный повод этого преобразования – «недовольство правительства увлечениями и необузданностью нашей литературы» (а вовсе не стремление к большей свободе печати, как считает историк цензуры Скабичевский). В состав комитета назначены «чистые канцеляристы, покорно выполнявшие волю начальства» (56).

    Между тем 28 июня 61 г. министром просвещения назначен  адмирал Е.В. Путятин. Герцен писал о причине его назначения: он не за что либо, а против всего прогрессивного   (воскресных школ, женского образования, светской науки и т. п.). Путятин зарекомендовал себя  неплохим моряком, выполнял отдельные дипломатические поручения; он командовал русской эскадрой, направленной в 1852 г. вокруг света к берегам Японии, заключил с ней договор  (там и о спорных ныне остовах, которые по договору принадлежали Японии). О путешествии подробно рассказал Гончаров, сопровождавший Путятина, в путевых очерках «Фрегат ”Паллада”». За успешное выполнение задания Путятин  в 55 г. получил титул графа. Но к просвещению он никакого отношения не  имел. И продержался министром  недолго, менее года. Никитенко отмечает в дневнике, что уже в начале 61 г.  ходят слухи о назначении нового министра просвещения: называются имена Ф.П. Литке и М.А.Корфа (188). Затем становится известно, что новым министром назначен Путятин. Никитанко представлен ему: тот не произвел приятного впечатления, с первого взгляда, за три минуты визита: «Какая-то сухая, холодная сдержанность с учтивостью тоже холодною, сухою».  О том, что Путятин монархист, искренне преданный Александру со времени освобождения крестьян (т.е. не крепостник, но когда успел проявить свою преданность?! ведь реформа только- только произошла). Назначение Путятина вызывает у Никитенко опасения: «боюсь, чтобы мне не перестать уважать его»;  как можно делать министром таких людей, как Путятин? ведь поговорив с ним четверть часа, поймешь его ограниченность; «Неужели у избравшего его так мало знания людей и знания государственных нужд, которым должны удовлетворять избираемые?»  Никитенко передает рассказ Плетнева о том, как был назначен Путятин министром: «Митрополит Филарет рекомендовал его как религиознейшего человека. Императрица, плененная рассказами о благочестии и набожности графа, забыла, что для министра необходимы еще и другие качества, и начала сильно настаивать у государя о назначении его на место Ковалевского. Разумеется, к этому присоединились и другие члены камарильи, которые, кроме угодничества двору, ничего не знают и знать не хотят. К сожалению, государь отдался этой интриге, –  и вот Путятин сделан министром, к стыду правительства, ко вреду России и к своему собственному позору» (237).

12 сентября 61 г. Путятин обращается к московскому митрополиту  Филарету, его покровителю, с вопросом-просьбой: каким способом можно довести до царя, что положение крайне опасно и нужны большая твердость и сильные меры. К этому «весьма секретному»  письму приложены и некоторые прокламации (второй номер «Великоруса»). Филарет, обычно активно вмешивавшийся в земные дела, на этот раз помочь Путятину по сути дела отказался.  Он пожелал, чтобы Господь наставлял и укреплял Путятина на поприще его борьбы. Но  из круга своих обязанностей,  церковных дел митрополиту, по словам Филарета, не следует выходить. Соглашаясь, что существует потребность в благоразумных и твердых мерах, Филарет добавлял, что  рассуждать о них «я не имею не только призвания, но и возможности» (52,93).

275В начале сентября 61 г. Путятин настаивает на запрещении журнала «Русское слово», но дело ограничилось предостережением (53). Во всеподданнейшем докладе от 9 ноября 61 г. Путятин пишет о беспрерывном уклонении литературы от цензурных правил, бессилии цензуры, неудобстве употребления крайних мер. Как средство наказания для периодической печати, он предлагает  установить денежные залоги.  Путятин  высказывает мнение, что цензура не может оставаться более в министерстве просвещения, предлагает передать ее в министерство внутренних дел (54) . Видимо, до этого  Путятин вел переговоры с Валуевым и заручился его согласием. Может быть, тот сам подсказал Путятину  такую меру. Валуев жаждал власти, влияния, а Путятин  хотел избавиться от цензурной обузы. Так что желания их совпадали.

     Никитенко рассказывает о посещении им Н.А. Муханова (сенатора, члена Государственного Совета; в 58-61 гг. Муханов занимал пост товарища министра просвещения, в 59 г. он член Комитета по делам книгопечатанья, в 61-66 товарищ министра иностранных дел, т.е. человек весьма влиятельный и хорошо информированный). Муханов говорил о Путятине, о неспособности  того управлять министерством. Слухи о скорой  отставке Путятина: толкуют о А.В. Головнине; «Будет ли это находка?»

        Слухи подтверждаются. В конце 61 г.  на место Путятина назначен А.В. Головнин (61-66) , сторонник  умеренного либерализма, ищущий популярности, с неодобрением встреченный правительственными сановниками. Как и Валуев, он не пользуется популярностью ни в одной части общества (о нем Лемке- 83-4). Никитенко к назначению Головнина относится сперва  сочувственно. Он с одобрением пишет о первом заседании Главного Управления цензуры под председательством Головнина, отмечает быстроту, с которой тот вел заседание, без прежней болтовни и пустых словопрений; в заключение министр сказал, что государю угодно, чтобы цензура «усилила свою бдительность и строгость против периодической литературы»; цензорам уже даны циркуляры; Никитенко  согласен с Головниным, считающим, что грех  лежит на душе «красных». Но вскоре приходит  разочарование:  «Вот мое определение Головнина: сух, холоден, умен, изворотлив. Вот и все пока»  (256).

С назначением Валуева и Головнина быстро начала продвигаться вперед подготовка нового цензурного устава. Дело было не только в их личном отношении к делу. Просто ко времени их назначения вопрос об уставе стал злободневным. В феврале 62 г. комитет, созданный еще в 61 г.  для рассмотрения вопроса о передаче цензуры в МВД, представил свои соображения двум новым  министрам . Составлено две  Записки. Первая, Берте-Янкевича,  от министерства  просвещения, не одобряла передачи в МВД и уничтожения предварительной цензуры. Вторая, составленная Фуксом, ориентирована на цензуру карательную. И та, и другая мотивировали свои доводы неблагополучным состоянием литературы, особенно журналистики, которые стали явно крамольными,  не боятся выражать сочувствие реформам и даже насильственным переворотам, в ущерб монархическому правлению; превозносятся деятели революций, восхваляются представительные правления; другие начала обвиняются в выражениях, не сдерживаемых ни приличиями, ни уважением. Большая часть  изданий, отрешившись от почвы, на которой они были основаны,  делаются неограниченными судьями политического мира, обсуждают и решают
276политические события и вопросы,  иногда в противность явным видам нашего правительства (102).  

      Отмечалось исчезновение изящной литературы, беллетристики, которые уступили место произведениям, имеющим только реальные значения.  Всё идеальное, эстетическое, возвышенное отвергается, как устарелое.  Иногда унижаются и отрицаются даже авторитеты веры и церкви.  Журналистика взяла на себя роль верховного судьи, диктаторским тоном произнося приговоры по таким предметам, над такими лицами, которые не подлежат литературной критике (102). Она прикасалась дерзкой рукой к авторитетам религии, церкви, Верховной власти, правительства, судебных учреждений и других властей, колебля подобающее им уважение. Попытки подкопать неизменные основания нравственности, опоры семейной жизни (103).

         По существу оба проекта не столь уж отличались друг от друга. Один предлагал предварительную цензуру с элементами карательной, другой – карательную  с элементами предварительной,  оба – за соединение той и другой и за строгое обуздание литературы. И в том, и в другом  шла речь о вреде возвращения к режиму, обрекающему литературу на полное молчание, но  не об ее освобождении, а о  мерах, позволяющих более удобно  держать литературу в узде. Боязнь, что полное стеснение может иметь дурные последствия (размножение нелегальных изданий, прокламаций и пр.).  В то же время выражалась уверенность, что стеснение печати необходимо (107). Отличались Записки  главным образом в том, что первая из них ориентирована на сохранении цензуры в министерстве просвещения, а вторая – на передачу ее в министерство внутренних дел.

        Записки были переданы царю. Решено оставить неизменным круг обсуждаемых в 62 г. вопросов, не расширяя и не сужая его.  В марте 62 г. Головнин  представил в Совет Министров обширный доклад о бессилии мер строгости и цензурного террора. Но в нем речь шла и о том , что необходимо положительными и ясными правилами охранять истины веры, основные государственные законы, неприкосновенность Верховной власти, особ императорской фамилии, нравственность вообще и честь каждого (127). Предлагалось  подтвердить цензорам, чтобы они внимательнее относились к своим обязанностям. Управляющему министерства просвещения предписывалось находиться в личных отношениях с редакторами и цензорами. Он должен  сообщить Совету Министров о направлениях, которые он намеривается дать суждениям литературы по разным государственным вопросам. Ему поручено доставлять полезные занятия даровитым писателям, которые, живя в бедности, не имея возможности питаться своим трудом, превращаются  в лиц, враждебных правительству. За нарушение правил  лишать нарушителей права изданий, накладывать на них денежные штрафы; нарушения должны рассматриваться служебным (т.е. административным) порядком. Периодические издания должны вносить залоги.  Их редакторы подвергаются ответственности, независимо от цензоров, проверяющих их. Планировалось освободить  от предварительной цензуры  официальные, ученые и признанные благонадежными издания, но и им дано право  представлять в цензуру печатаемые ими материалы. Предварительная цензура сохранялась для изданий, не освобожденных от нее. Министерству внутренних дел поручено наблюдать за исполнением статей закона, а министерству просвещения –  за направлением литературы. Нынешних членов Главного Управления... предполагалось перечислить в министерство внутренних  дел, возложив временно         
       277обязанности Главного Управления на Головнина. Специальных цензоров (от министерств и пр.) упразднить. Поручить всем ведомствам совершенствовать свои издания, чтобы общество получало оттуда верные сведения. Редакциям официальных изданий дать право печатать казенные и частные объявления (значительная статья дохода -ПР).  Составить в министерстве иностранных дел предложения о цензуре  политических статей (128-29). 

   Доклад Головнина как бы оформляет официальную позицию министерства просвещения в отношении подготовки и проведения цензурной реформы. В нем использованы предложения обеих записок, Берте и Фукса, и, в целом, предусматривается введение карательной цензуры и передача ее министерству внутренних дел.

    Исследователь Лемке,    излагая содержание доклада  Совету Министров,  отмечает беззастенчивость и беспринципность его автора. Для  «публики»  Головнин говорит, что ему во многом понятны крайняя недоверчивость общества к власти, отвращение  ко всякому сближению с правительством,  что такие чувства являются результатом действий цензурных управлений, их желанием регламентировать прессу, подчинять ее и направлять. Он де высоко ценит труд русской журналистики, понимает тяжесть ее незаслуженных и вредных страданий. На   заседаниях же Совета Министров, не публикующего своих журналов, он выступает в роли обвинителя литературы, предлагает суровые меры, направленные против нее (128-29).

       В  процессе подготовки цензурной реформы, по заказу Головнина, в 1862 г. составлен сборник «Исторические сведения о цензуре в России»,  напечатанный сравнительно большим тиражом и пущенный в общество. Там содержатся  весьма критические отзывы о предварительной цензуре, о том, что она вызывала много горечи, раздражения против правительства, о необходимости ее отменить, заменить карательной, о полной ее непригодности. А в докладе Совету Министров говорится совсем иное. Поэтому Совет... с одобрением отнесся к докладу. Положительно оценил его и Валуев, радующийся скорому переходу цензуры в его руки.

               Одновременно Головнин занялся подготовкой окончательного конкретного варианта нового цензурного устава, продолжая играть в либерализм и в то же время ориентируясь на правила, отнюдь не либеральные. Еще в феврале 62 г. Головнин пригласил к себе непременного секретаря Академии Наук К.С.Веселовского и много говорил ему о желании совершенно изменить основы существующего цензурного устава. Он предложил  Веселовскому  стать председателем в комиссии по составлению устава, которая должна быть не чиновничьей, а ученой. На самом деле «ученость» вскоре признана не нужной. 8 марта 62 г. царь одобрил состав комиссии. В нее входили статс-секретарь кн. Д.А.Оболенский (председатель), В.А.Цеэ – председатель петербургского цензурного комитета, цензор Штюрмер и другие, в основном – чиновники, мало знакомые с потребностями современной литературы и с основными началами свободы печати, специалисты по обузданию, а не поощрению (133). Перед комиссией  поставлена сложная, трудно выполнимая задача, а срок  дан весьма короткий. Головнин передал членам комиссии инструкцию. В ней предлагалось заняться не только пересмотром устава 28 г., но и всеми постановлениями и распоряжениями по цензуре, общими и частными; надо было решить, какие книги и периодические издания   можно освободить от предварительной цензуры; следует ли это сделать для всей периодики, чтобы 278редакторы сами выбирали: либо печататься без предварительной цензуры, взяв на себя всю ответственность, либо оставаться под цензурой, но не отвечать. Обсуждался вопрос  о способах внесения залогов, о специальных судах для печати. Предлагалось составить правила «для полицейского упреждения вредного направления и надзора за типографиями». При этом  требовалось учитывать иностранный цензурный опыт.

       Всё это должно было базироваться на некоторых обязательных основаниях, которые повторяются во всех документах о цензуре: охрана  веры, православной церкви, уважения к церквям, к основным государственным законам; защита неприкосновенности верховной власти, особ императорской фамилии, нравственности, чести и домашней жизни каждого; в то же время   предлагалось разрешать суждения о несовершенстве  прочих законов, о злоупотреблениях и недостатках  администрации, о местных нуждах, о недочетах , пороках и слабостях людских вообще; речь шла и о понимании необходимости отличать    чисто ученые статьи, печатающиеся в научных книгах и журналах, от статей в периодических журналах и газетах, особенно в тех, которые читаются народом, привыкшим верить всему печатному.

   Председателю комиссии дано право приглашать в нее литераторов и редакторов. В случае его желания, разрешалось  подвергнуть некоторые вопросы печатному обсуждению, обратившись сначала к министру просвещения (за разрешением?).  Посылая эту инструкцию, Головнин прилагал к ней ряд  сведений по цензуре, обзоров и других материалов, изданных министерством. Разобраться во всем этом оказалось не легко. Царь, видимо, интересовался  делами комиссии. Головнин просил Оболенского регулярно посылать краткие ежемесячные отчеты об ее работе, которая должна быть  окончена в 63 г.(134-35).

        В решение вопроса о цензуре впервые попыталась вмешаться общественность. Сами власти, еще в начале 61 г. года,  до создания комиссии Оболенского,   призвали писателей и редакторов разных оттенков высказать свое мнение о средствах  улучшения положении литературы. Петербургская группа журналистов составила проект, переданный для обсуждения в Москву. Его привезли туда литераторы радикального толка Чернышевский и Елисеев, как уполномоченные  Петербурга (см.  в воспоминаниях Феоктистова). Предложенные петербуржцами положения москвичи сочли не совсем приемлемыми . Они поручили Каткову  составить свою записку, что он и сделал. Как раз в это время министром просвещения назначен Путятин. Возник вопрос о форме и поводе подачи московских предложений.  Вновь обратились к Каткову, тот передал записку Валуеву, который не обратил на нее внимания, переслал в комитет 61 г., где, видимо,  на нее тоже не реагировали. Такова была судьба первого  коллективного заявления русских литераторов (57-58).

       Новая  записка составлена от имени основных  петербургских и московских периодических изданий, журналов и газет («Русский вестник», «Современник», «Русское слово», «Отечественные записки»,  «С.-Петербургские ведомости», «Время» и другие).  Она начиналась с утверждения, что литература – существенная потребность образованного общества, которое не может быть равнодушным к положению печати; ныне возникла необходимость привести ее дела   в правильное положение;  само правительство озабочено этим; оно начинает понимать, что злоупотребления печати подлежат не административной расправе, а разбирательству правильно устроенного суда.  По нению авторов, Россия – страна, где свобода печати 279может быть допущена с полной безопасностью; такая свобода – конечная цель; пока же возможно  переходное улучшение положения печати,  уже при существующем порядке. Предлагается всю ответственности за напечатанное, которую  делят цензор, редактор и автор.  возложить на редакторов, дав им право, по их желанию,  взять ее на себя или передать цензуре (64). Записка допускала возможность целой система взысканий, вплоть до весьма строгих, до возврата издания под цензурный надзор при сильных отклонениях от закона, но выражала надежду, что крайних случаев, когда потребуются последние, будет мало; возможность зажигательных прокламаций, возмутительных памфлетов  не дает оснований стеснять предупредительными мерами  литературу,   находящуюся под контролем правительства, которое в   честной литературе всегда находит  поддержку и опору;. чем больше дать  простора печати, тем менее окажется в ней путей для тайных, бесконтрольных действий (68). Осуждается стремление вообще скрыть существование цензуры, запретить всякие намеки на нее; нельзя даже сказать, что статья не напечатана из-за запрещения цензора; воспрещены даже многоточия; правительство как бы стыдится своих собственных распоряжений; оно не доверяет самой цензуре, ставя цензуру над цензурой; если высказываются мнения односторонние и ложные, они должны подвергаться критике, а не цензуре; их нужно опровергать, а не запрещать(69).  В интересах России не стеснять печать, а, напротив, давать ей всевозможные льготы, пока она остается в  рамках, означенных правительством. Весьма желательно, чтобы по разным предметам высказывалось  возможно более  разнообразных мнений  (70).

           Заканчивалась записка рассуждением о самом минимальном варианте: если печать все же останется во власти административной  расправы, желательно, чтобы решения Главного Управления, по крайней мере, приняли в какой то степени характер судебный и были выслушаны обе стороны, чтобы не объявляли виновными, не допустив оправданий обвиняемых(80). Беспристрастность, спокойствие,  терпимость – только польза для всякого дела. Лучше несколько дней помедлить карой, чем совершить несправедливость. Полезнее объективно выслушать  доводы не только против, но и в пользу обвиняемого (80).В записке предлагается, чтобы  при разборе дел о литературе в Главном Управлении присутствовали 2-3 выбранных представителя со стороны периодической печати,  хотя бы только с совещательным, а не решающим голосом(81).

       Не столь уж радикально.Речь  шла не о  противостоянии правительству, а о сотрудничестве с ним (83).  К такому сотрудничеству стремилось большинство подписавших записку. Но все же пафос отрицания в ней весьма силен. Резкой критике подвергалось современное положение вещей в сфере цензуры. Предлагалась отмена цензуры предупредительной, замена административного произвола судебным разбирательством, участие в принятии решений представителей печати. Авторы записки, с оговорками, сглаживанием острых углов, с подчеркиванием своей благонамеренности, всё же предлагали довольно серьезные меры, которые должны были облегчить положение литературы, периодической печати. 

        Подписавшие записку принадлежали к разным общественно-литературным лагерям. Одни  далее предлагаемых  в ней мер не шли. Для других она казалась слишком радикальной, подписывали ее с опаской. Для третьих записка являлась программой - минимум. Власть же не собиралась серьезно учитывать пожелания литераторов, журналистов. Записка не имела последствий, была подшита к делу,

280хотя некоторые  положения ее отразились  в дальнейшем в  цензурных постановлениях, в весьма одностороннем виде.

      Позднее,  в ходе подготовки к цензурным преобразованиям, литераторам, редакторам  сообщили, что министерство просвещения заинтересовано узнать их точку зрения. В январе 62 г. министр просвещения, Головнин, обратился к редакциям газет и журналов с предложением предоставить ему особые письменные мнения о желаемых цензурных преобразованиях. В результате  появился ряд записок, главным образом –  петербургских литераторов. Москвичи на призыв к обсуждению не отозвались, считая, что высказались в записке, поданной в 61 г. Валуеву. Кроме того они не особенно доверяли Головнину и не хотели иметь с ним дела. И.С.Аксаков говорил, что Головнин просил прислать ему записку: «Не будет ему никакого содействия, потому что нет в него веры и нет ему сочувствия» (109).

    В феврале 62 г. была издана  «для служебного пользования» довольно увесистая книга «Мнения разных лиц о преобразовании цензуры». Половина книги – мнения цензоров, другая – редакторов, литераторов (109). Первые уже  не возражали против замены предупредительной цензуры  карательной, что свидетельствовало и об усилении влияния Валуева, и о смене точки зрения Головнина. Все цензоры высказались в пользу такой замены, за упразднение специальных цензур, за свободу перепечатки материала, разрешенного цензурой прежде, за возможность печатать периодику без цензуры, под ответственность редакторов, за открытую публикацию всех распоряжений о цензуре (сами «Мнения...» нарушали последнее предложение, печатаясь «для служебного пользования»). В то же время цензоры предлагали установить  усиленную цензуру произведений для простого народа. Мнения их настолько  сходны, что, видимо, авторы предварительно познакомились с намерениями и мнениями Головнина, получили соответствующую инструкцию (109). Читать их не интересно: они повторяют друг друга. Лемке все же приводит некоторые из них (110-12).

      Высказывания литераторов и редакторов интереснее. В «Мнениях...» помещены несколько коллективных записок. Одна из них от литераторов, не имевших в 62 г.  отчетливого «запаха» «охранительных начал», хотя и не радикальных (Краевский, Дудышкин от «Отечественных записок», Благосветлов от «Русского слова», братья Достоевские от «Времени», Писаревский от «Русского инвалида», И.В.Вернадский от «Экономиста» и др.). Эта Записка наиболее интересная и последовательная.  Другая записка  от 16 литераторов, имена которых трудно установить, не делегированных никакими журналами, не подписанная поименно. Еще одна записка, довольно бесцветная, Кушелева - Безбородко, издателя «Русского слова». Наконец записка «Современника».

           В большинстве поданных записок выражались надежды, что правительство действительно желает полезных советов, хочет приступить к изменению цензурных порядков. . Однако в первой записке, литераторов и редакторов, было и другое. Там высказывалась твердая уверенность, что в настоящее время существенные преобразования в области цензуры не входят в намеренья правительства, которое будет действовать только частичными, паллиативными средствами (113). Лемке, излагая ее содержание, пишет: время показало, что даже самые скромные надежды , высказываемые в этой записке, не оправдались. Но все же в ней имелась довольно сильная критическая часть. Ее авторы писали: как ни громки всеобщие жалобы на  стеснение литературы, едва ли кто-либо из правительственных лиц имеет хоть 281приблизительное понятие об ее положении; произвол и противоречия встречаются на каждом шагу; уставы, циркуляры, повеления ежедневно нарушаются самим правительством; никто не выполняет закона;  официальные лица  более всех стараются его обойти; цензурные предписания – заставы на пути всякого самостоятельного развития –  вызывают раздражение, и каждое новое предписание увеличивает это раздражение, своей неисполнимостью и несовместимостью с прошлыми  распоряжениями;  история человеческой мысли нигде, никогда не давала такого жалкого примера цензурных учреждений, как существующий в настоящее время в России, где под внешней формой закона скрывается  полное самоуправство; всё это оказывает пагубное влияние на литературу; для наиболее честных и талантливых людей литературный  труд становится каторжной работой. В записке  подробно и резко говорится о министерстве просвещения, Главном Управлении цензуры: бюрократы толкуют о пагубном влиянии литературы; на самом деле опасна не она, а невежество; облегчение цензурных  ограничений непременно вызовет появление в среде литераторов  защитников правительственных мер; если  власти,  преследуя литературу, исходили из каких-то временных соображений, то к какому результату приведет это  позднее? Расширяется пропасть, отделяющая общество от правительства; будущее становится всё страшнее; правительство  вредит самому себе, стремясь  остановить самостоятельное развитие мысли;  сделать это всё равно невозможно, можно лишь заставить общественную мысль искать тайных путей распространения; сдавленная внутри, она перейдет в заграничную пропаганду, в подземную литературу (т.е. в прокламации -ПР) (114 -18). 

       К подобным  же выводам приходила записка редакции «Современника», но выражены они в более мягкой форме,  обоснованных  по-другому. Большая  часть ее  посвящена не обсуждаемой теме, а рассуждениям о том, что редакция  всегда старалась расположить общественное мнение в пользу реформ, проводимых правительством, сообщая  о правительственной инициативе в делах общественного прогресса (112-113). В  записке тоже говорилось о полезности для правительства   более либерального цензурного законодательства,  преуменьшалось значение оппозиционных сил, якобы не опасных для существующего порядка. Авторы ее утверждали, что опасность литературы явно преувеличивают: люди, не знакомые с либеральными, демократическими, радикальными кругами; такие люди считают эти круги непримиримыми врагами существующего порядка; в действительности же дело обстоит не так: . большинство подозреваемых состоит из людей, не имеющих  никакого направления, чуждых не только революционным, но и вообще политическим мыслям, не отличающихся от безвредных светских болтунов; не они дают тон литературе; есть и писатели, действительно имеющие твердые убеждения, серьезно занятые общественными вопросами;  но и они не опасны; зная лично  их, мы уверены, что нельзя найти четырех, даже трех крупных литераторов, которые бы сходились в теоретических взглядах; дело доходит до того, что они избегают даже знакомств друг с другом; малочисленность людей с серьезными убеждениями и разрозненность их ведет к тому, что они не могут иметь в действительности противоправительственных замыслов, какими бы ни были их теоретические убеждения; как люди умные, они не могут задумывать политических интриг, которые не могли бы кончится ничем, кроме смешной и жалкой неудачи; знакомство с настоящим состоянием нашего общества приводит серьезных писателей к выводу, что только правительство в силах сделать что-либо важное; поэтому  они  склонны
282быть приверженцами правительства, действующего в прогрессивном духе. ( 118-19). В записке указывались на необходимые,  по мнению авторов, меры, на длительный период и на ближайшее время: 1. всякое преступление печати и наказание за него должно быть четко определено; 2.  никто не может  осуждаться   без правильного суда, где обвинитель не  являлся бы судьей по делу; 3. суд, определяющий степень виновности и применимости к ней того или другого закона, начинал бы свои действия лишь тогда, «когда предварительное следствие решит, что обвиняемый подлежит суду»; 4. в самом суде обвиняемый имел бы  гарантии справедливого осуждения или оправдания его. В Записке давалось обоснование каждого из этих пунктов, говорилось о  необходимости замены предупредительной цензуры карательной, в которой  обвиняющие инстанции не должны иметь права судить. Речь шла и об учреждении специального суда по литературным проступкам, о немедленном введение прений сторон, защиты, о назначении особого посредника, стоящего между обвинением и судом, рассматривающего все жалобы на литературу; предлагалось сформировать цензурно-следственный комитет, половина которого назначается правительством, другая избирается литераторами; именно такой комитет может стать посредником между литературой и властями; решения его не подлежат обжалованию и окончательны для обеих сторон (120-21). Записка представлена от имени «Современника», но вряд ли  выражала мнение всей редакции. Кое-что в ней, видимо, из тактических соображений (о слабости оппозиционной мысли), ряд предложений насквозь утопичен; и в ней высказано убеждение (не ясно, искреннее ли), что правительство заинтересовано в серьезных цензурных изменениях. Было бы интересно и важно    узнать имена составителей записки. Лемке не удалось сделать это, хотя он беседовал о  ней с Антоновичем и Пыпиным,  членами редакции журнала  Некрасова.

   Записка Кушелева- Безбородко  перекликалась с предыдущей, но в ней говорилось еще о том, что заседания цензурно - следственного комитета должны быть публичными (записка же  «Современника» ограничивалась требованием публиковать в печати постановления комитета).

      Более радикальной оказалась записка  16-ти литераторов (т. н. «пессимистов»). Во вступлении к ней высказывалось мнение о малой вероятности существенных цензурных  реформ, хотя действия жестокой цензуры все равно оказываются бесполезными и вредными: есть предметы, о которых всякое рассуждение делается странным, почти невозможным. К таким предметам  относится вопрос о форме  цензуры; теория и практика, наука и жизнь доказали, что всякое запрещение известных мнений не только бесполезно, но и положительно вредно. Вредно, так как задерживает развитие просвещения; бесполезно, так как эти мысли и мнения все же не искоренить. Из простых сторонников известного образа мыслей, готовых выслушать любое, свободно высказанное возражение, оно делает фанатиков, идущих на плаху. В записке  предлагалось вообще уничтожить цензурные комитеты, Главное Управления цензуры, заменив всё  это одним комитетом с равным количеством  лиц, назначаемых правительством и избираемых литераторами; при расхождениях между ними решать все споры большинством голосов (121). На более существенные изменения авторы этой записки не надеялись, в добрую волю властей, в частности Головнина, несмотря на его либеральные речи, не  верили; высказывали лишь пожелание более активной и определенной подготовки цензурного устава. Вопрос о нем нужно решать в специальной комиссии, составленной также на паритетных
283началах; заключения  ее следует обсуждать в печати; если же после утверждения нового устава появятся разные дополнения, разъяснения, предписания, инструкции, лучше не приниматься за трудное и хлопотливое дело пересмотра. И вывод: основательные и справедливые изменения в положении литературы невозможны без изменения всего характера нашего законодательства и наших учреждений. Результат этот очень неутешительный, но мы считаем себя обязанными прямо и без самообольщения высказать его (122-23).

    Любопытно, что среди авторов записки 16-ти произошел раскол: 5 человек высказали особое мнение, считая предложенные меры недостаточными, не облегчающими в должной мере положения литературы; недостаточен, с их точки зрения, и  призыв министра просвещения к редакторам и литераторам, с просьбой изложить  свою точку зрения; нужно другое – дозволение на определенный  период гласного, печатного обсуждения вопроса о цензуре, без контроля материалов той же предварительной цензурой (123). Записка 16-ти наиболее радикальна, но  и в ней ощущается немало утопических надежд. Что же касалось революционных демократов, то они в опросе не участвовали, считая бесполезным такой конфиденциальный диалог с цензурными властями. И всё же в целом обсуждение оказалось совсем не таким, каким оно задумано Головниным и Валуевым, хотевшими «лечить» литературу паллиативными лекарствами. Несмотря на большую или меньшую ограниченность, на высказанное желание сотрудничать с властями, помогать им, все, откликнувшиеся на призыв Головнина, отмечали серьезные недостатки цензуры,  необходимость ее существенного изменения. Не такого результата хотели и ожидали устроители опроса.

       В конечном итоге Министерство просвещения, в связи с подготавливаемой цензурной реформой, отважилось всё же на  обсуждение в печати  проблем цензуры, о котором говорилось и в присланных записках.  В 62 г.  периодическим изданиям  разрешили печатать статьи о цензурных преобразованиях, их направлении и сути. Правительство не только позволило такое обсуждение, решительно запрещаемое прежде, но и пригласило к нему. В 51 номере «Санкт-Петербургских ведомостей» (13 марта)  напечатана официальная заметка «Преобразование цензурного управления». В ней сообщалось о намерении правительства провести цензурные реформы, об учреждении особой комиссии (кн. Д.А. Оболенского) для подготовки их проекта. В 64 номере той же газеты (23 марта) появилось известие о первом заседании комиссии, состоявшемся 19 марта, об ориентации комиссии на введение карательного цензурного законодательства, о том, что комиссия приглашает литераторов высказать свое мнение по обсуждаемому вопросу: «Комиссия приглашает литераторов и редакторов периодических изданий письменно сообщать ей свои мысли и соображения по вышеозначенным предметам». «Она выражает также желание, чтобы литература наша несколько ближе ознакомила публику с вопросами, относящимися до законодательства о печати. Сравнительное изложение законодательств других образованных государств и теоретическая оценка их могли бы приготовить общественное мнение к правильному разумению силы и значения новой системы законодательства о книгопечатании». Итак, приглашение правительства было получено. Журналы поспешили воспользоваться этим невиданным в истории России обращением.. Обсуждение началось, но шло оно, как и в записках, далеко не всегда в направлении, которое предусматривалась комиссией, совсем не стремившейся при подготовке нового закона к выяснению
284объективных истин, к учету высказанных мнений, а просто желавшей подготовить благоприятное отношение общества  к новым цензурным постановлениям.  Подготовка являлась тем более необходимой, что об  увеличении свободы слова речь собственно не шла.  Дело касалось лишь формы, методов цензурных ограничений, наиболее удобных для нового времени. И всё же власти сочли необходимым обратиться к обществу, сделать вид, что хотят узнать его мнение, посоветоваться с ним – обстоятельство для России совершенно невиданное.

           Но печать не хотела ограничиваться  предложенными ей рамками. В многочисленных откликах, появившихся в журналах и газетах, почти не встречалось защиты предварительной цензуры, существовавшей в России до 1860-х гг. Слишком уж она скомпрометировала себя. Следует не забывать и то, что в самом официальном приглашении к разговору отчетливо формулировалось намерение комиссии ориентироваться на цензуру карательную. Одним из немногих выступлений в пользу цензуры предварительной явилась статья Н.Мельгунова «По поводу последних распоряжений о цензуре», напечатанная в официозно-реакционной газете Н.Ф. Павлова «Наше время». В статье высказывались похвалы новым правительственным распоряжениям о печати, вернее намерениям ввести их. Но выражались и сомнения в целесообразности отмены предупредительной цензуры. По Мельгунову, карательная цензура, существующая во Франции (на нее ориентировались русские «преобразователи») вряд ли лучше либеральной предупредительной (курсив мой -ПР).  С точки зрения Мельгунова, цензурные преобразования вообще следует проводить крайне медленно, осторожно, постепенно, тщательно подготовив их. В статье, в сущности, отрицалась необходимость каких-либо цензурных  изменений. Такая позиция противоречила и настроениям общества, и намерениям правительства. Но даже Мельгунов должен был признать, что предупредительная цензура должна быть либеральной, а не такой, какая она есть в России.

       С осуждением Мельгунова выступила «Современная летопись» Каткова, утверждая, что замены предупредительной цензуры карательной не следует бояться (62. № 12. Март). В ответе Мельгунова, довольно резком по тону («В пояснение недоразумений между «“Современной летописью» и мною по вопросу о цензуре» - «Наше время», 62, № 69,29 марта), по сути признавалось, что никаких серьезных разногласий между ним и Катковым нет, что Мельгунов тоже сторонник новых цензурных постановлений и речь идет просто о недоразумении. Дело, вероятно, объяснялось и тем, что первая статья Мелгунова появилась до официальной публикации о направленности работы комиссии, а вторая – после (18, 23, 29 марта). Редакция же «Нашего времени», разобравшись в том, чего хотят власти и стараясь загладить свой промах, отмежевалась от Мельгунова, объявляя себя противницей предварительной цензуры. Но и при этом редакция продолжала повторять, что французские законы далеки от идеала, что карательные меры не должны оставаться в руках администрации, что наиболее приемлем суд присяжных, но в России он пока невозможен, специальный же суд из чиновников не удовлетворит литераторов, а выборный суд не удовлетворит правительство. Поэтому литературные дела лучше вверить обыкновенным судам, особенно высшим их инстанциям, периодику же лучше пока оставить под предварительным контролем. Так, начав с необходимости устранения административного произвола, редакция «Нашего времени» приходит в конце к утверждению его в самом прямом виде.

285Несколько иную позицию заняли издания Каткова, выступившего сразу ярым сторонником замены предупредительной цензуры карательной. Он восторженно приветствовал готовящиеся новые постановления о печати, настойчиво популяризировал их, говоря о необходимости свободы слова. В изданиях Каткова публикуются статьи и заметки, осуждающие цензурные ограничения, восхваляющие свободу печати, которая даст возможность выразить общественное мнение. При этом неоднократно встречается осуждение французского законодательства о печати, не ограждающего литературу от произвола властей. Французским законам, как положительный пример, противопоставляются английские и американские (Катков – известный англоман, что подчеркивалось даже в карикатурах на него). Свобода печати, по Каткову,  –  противоядие от «нигилизма»; предварительная цензура – только «утончает яд», дает ему средство беспрепятственно проникать повсюду; карательная же создаст возможность высказаться вредной идее, которая сама себя уничтожит своей откровенностью или вызовет общественный отпор.

    Но указывалось и на то, что французское правительство имеет  основания для цензурных репрессий, что  свободу печати  следует ограничивать, когда речь идет о «государственной необходимости», которая иногда не позволяет осуществлять свободу слова: «Если в самой сущности французской свободной печати лежит необходимость постоянно взламывать основы, мы уже не станем так удивляться разным вмешательствам», т.е. правительственным запретам. .(заметка взята из английского «Таймса», где  осуждался Гюго, выступивший с защитой свободы слова).  Не столь уж существенное отличие от «Нашего времени».

       Примерно с таких же позиций выступала редакция «Отечественных записок», приветствуя направление, по которому движется комиссия: свобода слова лишь укрепит правительство и приведет к окончательному поражению его противников;  нужно откликнуться на приглашение правительства, отказаться от непростительного равнодушия, высказать свое мнение о преобразовании цензурного законодательства; мнение положительное. Но необходимо и понимать, что свобода слова не может обойтись без законов о печати; что эти законы – «составной камень истинной свободы». Прежние законы оказались несостоятельными, правительство желает заменить их лучшими и обращается к самой литературе за указаниями.  Высказывается то же  мнение, что у Каткова: новые законы обезвредят яд нигилизма: «только свежий, здоровый воздух свободы <...> в состоянии вылечить эту философски-гражданскую чахотку»; «Только при существовании учреждения, карающего всякое нарушение свободы слова <...> возможна истинная свобода слова».

       Позиция «Отечественных записок» несколько меняется в конце 62 . - начале 63 гг., при усилении реакции. Редакция,  не желая вступать в конфликт с властями, продолжая нападки на «нигилистов», все же не хочет компрометировать себя перед читателями, терять их доверие. Поэтому высказывается мнение, что нынешнее время неблагоприятно для литературы, а правительство неблагосклонно к ней. Осуждается приостановка «Современника» и «Русского слова», осторожно говорится и о  «Временных правилах»,. о том, что подобные действия правительства лишь укрепляют «нигилизм», не достигая цели; они же не позволяют «честной литературе» (имеется в виду и собственное издание -ПР)  бороться с гонимым течением;  свобода же слова, по  мнению редакции, приведет к падению «нигилизма», как только тому дадут возможность высказаться.

286Щедрин в возобновившемся после приостановки «Современнике», в «Нашей общественной жизни» (63 № 1), с иронией пишет о позиции редакций «Русского вестника» Каткова и  «Отечественных записок» Краевского: оба журнала считают успехи «нигилизма» чуть ли не результатом предупредительной цензуры; с отменой ее «нигилизм» исчезнет: «Радуемся его (Каткова-ПР ) радости и будем ожидать» 

     Несколько иная точка зрения высказывалась славянофильской редакцией газеты «День»,  в передовой № 31 за 62 г., написанной И.С.Аксаковым. В ней говорилось о том, что мнение о пользе свободы слова и вреде цензуры стало общим местом; нет ни одного разумного человека, который объявил бы себя врагом такой  свободы (196). Автор присоединялся к этому мнению, утверждая, что стеснения печати гибельны для самого государства; цензура – орудие стеснения слова – опасное для государства учреждение; она не может остановить мысль, но порождает в ней раздражение и противодействие (196). По  словам Аксакова, во взаимных отношениях общества и государства свобода слова имеет большое значение; она – залог нормальной общественной деятельности; всякое ограничение печати, стеснение ее – нарушение правильных отправлений общественного организма; возможные злоупотребления словом дела не меняют (ведь нельзя всем связать руки из-за того, что кто-то ими совершает преступления).

      Разговор о цензуре Аксаков продолжает и в следующем номере, в  передовой № 32 «Дня» (Лемке находит ее блестящей). В ней ощущается.  искренняя приверженность к свободе слова. Автор предлагает ввести в Свод законов  пункт, где свобода печатного слова объявляется «неотъемлемым правом каждого подданного России» (курсив Аксакова - ПР). Он дает краткий проект постановления о печати: право на свободу слова и ответственность за него; преступные действия печати  подлежат единственно ведению судов; суд не мыслим без присяжных, которых пока не существует, его необходимо создать; обвинения против печати выдвигают министры полиции или внутренних дел, а суд разбирает такие обвинения и выносит решения. Довольно  смелые предложения, во всяком случае искренние. В заключение Аксаков просит высказывать критические замечания на его предложения. И всё же  он тоже не выходит за рамки критики современной цензуры и проповеди ее улучшения правительством.

     Примерно так же, даже с несколько большей оппозиционностью, цензура осуждается в журнале братьев Достоевских «Время». В статье «Законы о печати во Франции» (62 № 6?) содержится суровая критика этих законов.  Они сравниваются с веревкой, распущенной настолько, чтобы удавленник не сразу задохнулся. В России закон о свободе печати совершенно необходим. Всякий имеет право писать, печатать, издавать всё, что хочет. Правительство может рассчитывать на здравый смысл своих подданных и не имеет повода опасаться ни за себя, ни за граждан. Более того,  оно  нуждается в проявлении общественного мнения, чтобы принимать меры и постановления, необходимые для общего блага (197). По мнению редакции, печать не руководит общественным мнением, она – при непременном условии свободы –  его следствие; правительство  представляет общественное мнение и поэтому должно находить в печати полезные для своего дела указания. На опыте французских законов о печати,  опровергается мысль, что общественное мнение можно истребить, подавить запретными мерами. Каждый опытный машинист мог бы объяснить  Наполеону Ш  неблагоразумие его действий: стенки парового котла
287выдерживают большое давление, но всему есть мера; если закрыть все предохранительные клапаны – произойдет взрыв. 

   Но и в этой статье все же высказывалась надежда, что русское правительство не пойдет по пути французского, что ему можно будет доказать необходимость свободы печати, и оно даст  такую свободу. Тем не менее. Валуев был весьма недоволен суждениями и сравнениями «Времени». Он сообщал Головнину, что такие суждения  имеют целью вооружить публику против существующего в России  порядка цензурного контроля, заранее настроить  ее против  готовящегося правительством нового цензурного устава. На самом же деле разница между высказываемыми в печати точками зрения, при всем отличии их, была не столь значительной. Антонович  в «Современнике» отмечал непрактичность, нежизненность высказываемых во «Времени» иллюзий, «которые пишутся лишь для собственного удовольствия сочинителей и развлечения читателей» (198).

    Подведем некоторые итоги: все  перечисленные выше периодические издания, участвовавшие в обсуждении, в основном, критиковали цензуру, требовали изменения ее, облегчения положения печати, иногда более или менее искренне, иногда демагогически, лицемерно, с  замаскированным оправданием цензурных преследований. Прямо против свободы слова не выступал почти никто. Но одновременно все утверждали, что цензурная реформа приведет к укреплению существующих основ, что русское самодержавие хочет и может ввести законы, обеспечивающие свободу  печати,   что она сама   должна помочь правительству в обсуждении и подготовке таких законов.