176 ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ТЯГОСТНОЕ БЛАГОВОЛЕНИЕ. Часть вторая.

 Начало неприятностей.  Чтение в Москве «Бориса Годунова», стихотворений. Письмо Бенкендорфа с выговором за неразрешенное чтение. История публикации  «Бориса Годунова». Роль Булгарина. Женитьба. Разрешение печатать «Годунова» «под личную ответственность». «Песни о Стеньке Разине», «Сцена из Фауста», виньетка к «Цыганам». Использование имени царя для давления на цензуру. Расследование по поводу отрывка из стихотворения «Андрей Шенье». Дело о «Гавриилиаде».Самовольное путешествие Пушкина на Кавказ. Просьба о заграничных поездках (Франция, Италия, Китай). Выполнение придворных обязанностей. Отражение в дневнике и в письмах недовольства поэта формальностями службы при дворе. Перехваченное полицией письмо к жене, негодование Пушкина. Просьба об отставке. Недовольство царя. Роль Жуковского в урегулировании конфликта. Материальные трудности. Денежные пособия Николая.  Стихотворения «Анчар», «Бог помочь вам, друзья мои». Обострение отношений с  Уваровым, придирки к поэме «Анджело». Запрещение поэмы «Медный всадник». Пушкин и периодические издания. Сотрудничество в «Литературной газете». Редактирование «Современника», отношения с цензурой. Публикация стихотворения «На выздоровление Лукулла», эпиграммы. Дуэль и смерть Пушкина. Посмертная оценка его Николаем. Отклики печати на  смерть Пушкина, реакция властей на такие отклики. Некоторые итоги: Пушкин и Чаадаев («Философическое письмо»).Юбилейные празднества 1881, 1937, 1999 гг.

   В первой части главы я говорил, в основном, о том, что условно можно бы назвать «сторона светлая». Во второй, тоже в основном, пойдет речь о «стороне темной». С некоторым нарушением хронологии: так как и во второй части иногда будет светлое, и в первой – было темное. Последнее начинается сразу после первой встречи с царем. Окрыленный свиданием, сразу же после него  (10 сентября 1826 г.)  Пушкин читает в Москве «Бориса Годунова», у Веневитинова, в присутствии Вяземского, Соболевского,  других. Бенкендорф узнал об этом и пишет ему 30 сентября. Уже здесь содержались упреки за чтение  Пушкиным в Москве без разрешения царя своих стихотворений, «Бориса Годунова». Пушкин на письмо не отвечает (к чему Бенкендорф не привык), и шеф жандармов делает ему выговор в следующем письме (22 ноября): до него, Бенкендорфа, дошли слухи, что Пушкин читает свою трагедию, стихи; он просит сообщить, верно ли это; выражает уверенность, что Пушкин ценит снисхождение царя и будет стремиться показать себя «достойным оного». Бенкендорф напоминает, что новые произведения Пушкина, до печатания или распространения их в рукописи, необходимо представлять на просмотр царю. Любопытно, что здесь идет речь о распространении рукописей, чтении стихов, о чем при встрече с царем не говорилось. Бенкендорф  отлично знал, что Пушкин читал «Годунова», но делал вид, что даже помыслить не может о таком нарушении царской воли. Когда позднее, в мае 1828 г. Бенкендорф пожаловался царю на чтение Пушкиным «Годунова»,  царь ответил: «Никто не запрещал Пушкину читать свои стихи друзьям», но далее добавил: «Я его единственный цензор. Впрочем, он это знает» (473). Но цензором хотел стать и Бенкендорф, вовсе не  желавший ограничиваться ролью беспристрастного посредника. Царь делает вид, что не понимает этого, иногда  выгораживает Пушкина, но Бенкендорфа не одергивает. Тот постепенно входит в роль цензора, гораздо более строгого и недоброжелательного, чем Николай. Пушкин вынужден отвечать на выговор Бенкендорфа.  29 ноября 1826 г., из Пскова, он  пишет ответ шефу Ш Oтделения: оправдывается незнанием «хода деловых бумаг», тем, «что худо понял высочайшую волю государя», что «тронут до глубины сердца» письмом Бенкендорфа и «никто живее меня не чувствует милость и великодушие государя императора, также как снисходительную  благосклонность Вашего превосходительства» (218). Поэт посылает 177Бенкендорфу рукопись «Бориса Годунова», «в том самом виде, как она была мною читана, дабы вы сами изволили видеть дух, в котором она сочинена». О том, что «не осмелился прежде сего представить ее глазам императора, намериваясь сперва выбросить некоторые непристойные выражения» (218). Здесь же Пушкин сообщает, что роздал несколько мелких своих сочинений в разные журналы, что попробует остановить их печатание, просит простить его «неумышленную вину». Завершается письмо заверениями в благодарности, уважении, преданности и учтивейшей подписью: « честь имею быть, милостивый государь, Вашего превосходительства всепокорнейший слуга». Всё это – чистая дипломатия. Неискренность письма совершенно ясна. После грубых «головомоек», устроенных Бенкендорфом Пушкину, об искренности и думать  нельзя. Начинается регулярная переписка между Бенкендорфом и Пушкиным, игра в кошки-мышки.   В тот же день Пушкин посылает короткое письмо М.П.Погодину, прося остановить как можно скорее в московской цензуре все, что носит его имя: «такова воля высшего начальства» (курсив текста -ПР). Здесь же Пушкин выражает сожаление, что он пока не может участвовать в журнале Погодина («Московском вестнике» - ПР).

   Отклик на выговоры Бенкендорфа находим и в письме С.А. Соболевскому от 1 декабря 29 г.: «освобожденный от цензуры, я должен, однако ж,  прежде чем что-нибудь напечатать,  представить оное выше; хотя бы безделицу. Мне уже (очень мило, очень учтиво) вымыли голову». Сообщив, что он  в точности выполняет высшую волю, Пушкин  упоминает о письме Погодину, где он просит задержать в  цензуре свои произведения.

     Но вернемся к «Годунову». Получив его рукопись и письмо Пушкина от 29 ноября 1826 г., Бенкендор передает их царю, который возвращает рукопись с записочкой, что очарован слогом письма Пушкина и с большим любопытством прочтет его сочинения. Однако, «Бориса Годунова» он не торопится читать. Царь предлагает Бенкендорфу  поручить кому-либо из литераторов сделать краткий пересказ трагедии, кому-нибудь верному, чтоб сочинение не распространялось (Лемк474). Не исключено, что поручение Николая в какой-то степени вызвано и неуверенностью его в возможном качестве своего первого цензорского отзыва, если он будет самостоятельным. Тем же могло определяться указание: поручить кому-нибудь верному (не хотелось, чтобы стало известным, что не сам император составлял отзыв). Может быть, подобных опасений и не было, и царю было просто лень читать. Во всяком случае 9 декабря 1826 г. Бенкендорф уведомляет Пушкина о получении трагедии, передаче ее царю, просит прислать ему для той же цели и мелкие произведения его «блистательного пера» (474). Отзыв же о «Борисе Годунове», изложение его содержания, выписки из него Бенкендорф поручает Булгарину, самому «подходящему» для этой цели человеку. Следует, однако, помнить, что это происходит до полемики начала 1830-х гг, что Булгарин и Пушкин еще не враги. В начале 1824 г. Пушкин благодарит Булгарина за присылку «Северного архива», за «снисходительный отзыв» о «Бахчисарайском фонтане»; он просит опубликовать стихотворения «Элегия» и «Нереида», с похвалой отзывается о Булгарине: «Вы принадлежите к малому числу тех литераторов, коих порицания или похвалы могут быть и должны быть уважаемы». В конце 1827 г. Пушкин называет Булгарина «любезнейший», заверяет, что не забыл своего обещания: «Дельвиг и я непременно явимся к Вам с повинным желудком сегодня <...> Голова и сердце мое давно Ваши». Видимо, речь идет о приглашении на обед (237). Всё так. Но следует помнить, что Булгарин в это время работает над романом «Дмитрий Самозванец» (1830), т.е. произведением на ту же тему, что и «Борис Годунов», и видит в Пушкине конкурента. Это не помешало Булгарину «позаимствовать» некоторые сцены из «Годунова». Когда Пушкин заметил плагиат и стал открыто говорить о нем, Булгарин 18 февраля 1830 г. обратился к Пушкину с письмом, уверяя, что он вообще не  читал «Бориса Годунова» и знает о нем только понаслышке. Кроме того, по принципу сам дурак, он обвинил в плагиате Пушкина, напечатав рецензию на седьмую главу «Евгения Онегина», где утверждал, что Пушкин «взял обильную дань из «Горя от ума» и, просим не 178прогневаться, из другой известной книги» (имеется в виду роман Булгарина «Иван Выжигин» (т.7.с691).

Не исключено, что Булгарин предполагал, какого рода отзыв ждет от него Бенкендорф. Была, вероятно, и зависть к тому благоволению, которое высказал Пушкину царь. Поэтому задача рецензента сводилась к тому, чтобы помешать публикации «Бориса Годунова» (по крайней мере задержать её), сохраняя видимость объективности, не проявляя открыто недоброжелательства.

    С этой задачей Булгарин отлично справился. В приложениях Лемке приводит составленные для царя  замечания Булгарина о      «Борисе Годунове». В них отмечается, что дух сочинения  в целом монархический, нигде не введены мечты о свободе, как в других  произведениях Пушкина (не забыл упомянуть об этом- ПР). Литературные же достоинства трагедии ниже, чем он, Булгарин, ожидал. В ней ряд живых сцен (в Чудовом монастыре, в корчме), но нет ничего, что бы показывало сильные порывы чувства, пламенное поэтическое воображение. Всё сводится к подражанию, от первой сцены до последней. Нельзя даже сказать, что это – подражание Шекспиру, Гете или Шиллеру, у которых всегда есть связь и целое. У Пушкина же -  подражание, напоминающее Вальтер Скотта. Трагедия кажется собранием листов, вырванных из Вальтер Скотта. Некоторые выражения необходимо исключить, их нельзя произнести даже в благопристойном трактире (например, речь Маржерета).  Человек с малейшим вкусом и тактом не решился бы их представить публике. Прекрасных стихов и тирад мало.

    Далее идут  «Отдельные замечания»: отмечается сцена с юродивым,  слова о царе Ироде; люди плачут, не зная о чем, прося Годунова принять венец; упоминается и лук, которым трут глаза, чтоб вызвать слезы. Булгарин предлагает смягчить сцену в корчме, где монахи даны в слишком развратном виде.  Он считает, что монахов вообще нельзя изображать на сцене: хотя приверженность к вере – характерная черта народа, в нем нет уважения к духовному званию, так что изображение патриарха и монахов не производит дурного впечатления. Булгарин предлагает выбросить весь монолог Бориса,  упоминание об Юрьеве дне. Кроме этих поправок, по словам  Булгарина, не имеется препятствий к печатанью пьесы, но играть ее не возможно и не должно.   

   Затем следует изложение содержания «Годунова», перечень действующих лиц. Последняя сцена Булгариным  не акцентируется.  О ней лишь несколько слов: «Провозглашение царем Дмитрия». Потом даются выписки, на которые, с точки зрения Булгарина,  следует обратить внимание: французские слова- ругательства Маржерета, сцена Бориса и юродивого, отрывки из монолога Бориса («Лишь строгостью<...> тебе не будет хуже»);  сцена, когда народ просит Бориса на царство («то ведают бояре...), отрывки из сцены в корчме («нужна не водка, а молодка»), сцена с Пушкиным ( «Такой грозе, что вряд царю Борису <...> Юрьев день, так и пойдет потеха»). Булгарин старается казаться объективным, но сущность его отзыва явно  недоброжелательная. И этот отзыв в значительной степени определил мнение царя, дальнейшую судьбу «Бориса Годунова».

      Через несколько дней после получения отзыва Булгарина Бенкендорф передает его царю («Замечания на комедию о Царе Борисе и о Гришке Отрепьеве и выписки  из “Бориса Годунова”»). Одновременно поданы рукопись «Бориса Годунова»  и записка Пушкина «О народном воспитании». Всё это сопровождается докладной запиской Бенкендорфа:  пьеса не годится к представлению на сцене, но с немногими изменениями ее можно напечатать; если царь прикажет, то он, Бенкендорф, вернет пьесу Пушкину и сообщит ему замечания, помеченные в выписке, предупредив, чтоб сохранил у себя копию и чтоб знал, «что он должен быть настороже» ( Лемке474). Т.е. отзыв царя  сперва составлен Булгариным, а затем доходит до императора в изложении такого знатока литературы, как Бенкендорф. В вежливой форме («если царь прикажет») Бенкендорф подсказывает Николаю, как ему поступить в отношении  «Бориса Годунова» (передать Пушкину от имени царя замечания Булгарина и угрозу «быть настороже»).

179Ориентированный  подобным образом, Николай следует по предложенному пути. Ознакомившись с «Годуновым» он отмечает несколько сцен красным карандашом, на «Замечаниях» же пишет: «Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если бы с нужным очищением  переделал комедию свою в историческую повесть или роман наподобие Вальтера Скота» (Лемке- 475). 

       14 декабря 1826 г. Бенкендорф уведомляет  Пушкина о мнении царя, добавив, что тот  прочел трагедию с большим удовольствием. Одновременно передается совет императора о переделке «Годунова» в роман «наподобие Вальтер Скотта». Естественно, Бенкендорф и намеком не упоминает, что совет царя по сути принадлежит не ему, а Булгарину. Пушкин отвечает на письмо 3 января 1827 г. Он благодарит Бенкендорфа за передачу «всемилостевейшего отзыва его величества», целиком соглашается с ним, с тем, что его произведение более сбивается на роман, нежели на трагедию, «как государь император изволил заметить»; одновременно он выражает сожаление, что «не в силах уже переделать мною однажды написанное». Ответ вежливый, но полный достоинства, выражающий несогласие с мнением высочайшего покровителя и цензора.

История с публикацией «Годунова» затягивается на длительное время. 20  июля 1829 г . Плетнев передает фон Фоку два рукописных экземпляра «Годунова», чтоб показать, что исправления, требуемые царем, сделаны. Ш Отделение только 30 августа делает всеподданнейший доклад, в котором отмечается, что, несмотря на волю царя, «Годунов» остался драматическим произведением. Сам же исправленный текст трагедии, видимо, царю не послан (решили ограничиться изложением собственного мнения!? -ПР). Однако, Николай  потребовал прислать текст для прочтения. Пришлось выполнить волю императора. 10 октября 1829 г. Бенкендорф посылает Пушкину прочитанный царем экземпляр «Годунова» и излагает своими словами высочайшее решение: на публикацию пьесы соизволения не последовало; велено возвратить ее Пушкину, чтобы тот исправил слишком тривиальные места; тогда он, Бенкендорф, вновь доложит о «Годунове» государю.

           В письме Бенкендорфу от 7 января 1830 г., где шла речь о возможности поездки во Францию, Италию или Китай (о чем ниже), вновь затрагивается вопрос о «Борисе Годунове»: «В мое отсутствие г-н Жуковский хотел напечатать мою трагедию, но не получил на то формального разрешения. Ввиду отсутствия у меня состояния, мне было бы затруднительно лишиться полутора десятков тысяч рублей, которые может мне доставить моя трагедия, и было бы прискорбно отказаться от напечатания сочинения, которое я долго обдумывал и которым наиболее удовлетворен» (806). В ответ Бенкендорф вновь просит (требует) переменить некоторые «тривиальные места» и обещает представить царю «Годунова».

   И лишь весной 1830 г. Пушкин получает разрешение печатать трагедию. Для этого потребовались чрезвычайные события. 16 апреля 1830 г. Пушкин пишет Бенкендорфу, что со смущением вынужден обратиться к нему по личным обстоятельствам: он женится на Гончаровой, получил согласие ее и ее матери, но ему высказаны два возражения: «мое имущественное состояние и мое положение относительно правительства»; в ответ на первое  мог бы ответить, что оно достаточно, «благодаря его величеству, который дал мне возможность достойно жить своим трудом»; положение же относительно правительства, «я не мог скрыть»  «ложно и сомнительно». Далее Пушкин напоминает о своей жизни, о том, что в 1824 г. он «исключен из службы <...> и это клеймо на мне осталось».  Поэт говорит о том, что ныне, несмотря на желанье, ему было бы тягостно вернуться на службу: он не может принять должность, которую  мог бы занять по своему чину (10 класса, чин, полученный по окончанию Лицея, в 1817 г.): такая служба отвлекала бы его  от литературных занятий, дающих средства для  жизни, доставила бы лишь бесцельные и бесполезные неприятности. Гончарова «боится отдать дочь за человека, который имел бы несчастье быть на дурном счету у государя»  (813). «Счастье мое зависит от одного благосклонного слова того, к кому я и так уже питаю искреннюю и безграничную 180преданность и благодарность». Разрешение напечатать «Годунова» приводится Пушкиным как одно из существенных обстоятельств, способствующих устранению помех к его браку. Поэт напоминает Бенкендорфу историю с публикацией его трагедии, с 1826 года: «Государь, соблаговолив прочесть ее, сделал мне несколько замечаний о местах слишком вольных, и я должен был признать, что его величество был как нельзя более прав».  Отпустив комплимент своему венценосному читателю, Пушкин, по сути, вступает с ним в полемику: «Его внимание привлекли два или три места, потому. что они, казалось, являлись намеком на события, в то время еще недавние (декабрьское восстание - ПР); перечитывая теперь эти места, я сомневаюсь, чтобы их можно было истолковать в таком смысле. Все смуты похожи одна на другую. Драматический писатель не может нести ответственности за слова, которые он влагает в уста исторических личностей. Он должен заставить их говорить в соответствии с установленным их характером. Поэтому надлежит обращать внимание лишь на дух, в каком задумано все сочинение, на то впечатление, которое оно должно произвести. Моя трагедия – произведение вполне искреннее, и я по совести не могу вычеркнуть того, что мне представляется существенным». Пушкин понимает, что вступает в весьма опасный спор. Он умоляет царя  «простить мне смелость моих возражений». По словам поэта, он до сих пор  упорно отказывался от всех предложений издателей, касающихся «Годунова», «почитал за счастье приносить эту молчаливую жертву высочайшей воле», но нынешними обстоятельствами (т.е. женитьбой -ПР) «вынужден умолять его величество развязать мне руки и дозволить мне напечатать трагедию в том виде, как я считаю нужным»; «хотя я ничем не мог заслужить благодеяний государя, я все же надеюсь на него и не перестаю в него верить». Пушкин просит Бенкендорфа сохранить его обращение в тайне (814)

   .Чрезвычайно важное письмо, в примечаниях к 10-томнику никак не прокомментированное. В связи с ним возникают некоторые размышления. Обычно считается, что Николай согласился с предложением Булгарина переделать драму в роман в духе Вальтер Скотта. Любопытно, знал ли царь, что автором отзыва является именно Булгарин. Николай вполне мог поинтересоваться этим вопросом. А к Булгарину царь относился без особого уважения и даже вступался за Пушкина в связи с нападками на «Онегина» в «Северной пчеле» (см. предыдущую главу). Почему же император  столь безусловно принял его рекомендацию и так настаивал на её выполнении? И здесь возникает одно предположение: дело заключалось вовсе не только (может быть, и не столько) в высказанных требованиях, в том числе о переделке в духе романов Вальтер Скотта. Совсем не исключено, что читая «Бориса Годунова», даже с большим удовольствием (о чем говорится в письме Бенкендорфа Пушкину), царь обратил внимание на некоторые аналогии с современными событиями, которые могли возникнуть у читателей.    Не исключено, что император оказался более прозорливым цензором, чем кажется на первый взгляд. Не случайно, в цитированном выше письме Бенкендорфу от 16 апреля Пушкин ссылается на два-три места, которые могли показаться царю намеком на современные события, о переделке же в роман Пушкин вообще не упоминает

   Напомним, что еще в начале ноября 1825 г., сразу после окончания «Бориса Годунова», Пушкин писал Вяземскому: «Жуковский говорит, что царь меня простит за трагедию – навряд, мой милый. Хотя она и в хорошем духе написана, да никак не мог упрятать всех моих ушей под колпак юродивого. Торчат!». «Колпак юродивого»  – из сцены «Площадь перед собором в Москве». Николка - железный колпак, юродивый, говорит Годунову: «Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича». И далее: «нельзя молиться за царя Ирода – Богородица не велит». «Годунов» и на самом деле написан «в хорошем духе». Никаких прямых или скрытых аналогий с современностью в нем не было. А всё же... Не случайно, через много десятилетий против постановки оперы Мусоргского «Борис Годунов» решительно возражал Сталин, тоже умеющий уловить скрытую крамолу.

181      Наконец «Годунов», после многолетних проволочек, был разрешен. Бенкендорф сообщает об этом Пушкину: «Государь император разрешил вам напечатать ее под вашей личной ответственностью»(502). Предлагает  явиться к фон-Фоку и взять у него письменное дозволение. Царь согласился с просьбой Пушкина «развязать ему руки». И дело, возможно, не только в том, что к этому побудила его предстоящая женитьба Пушкина. Не исключено, что царь согласился с доводами автора (прошел ряд лет после воцарения Николая и восстания декабристов: возможные аналогии потеряли свою остроту). Императору могла понравиться та смелость и достоинство, с которым Пушкин защищал свое мнение (как и при первой встрече). Император, не очень то разбиравшийся в литературе, в данном случае оказался более снисходительным читателем, чем Булгарин и его  покровитель, шеф Ш Отделения Бенкендорф.

           Было и другое. Как раз в это время пик увлечения Пушкина Шекспиром. Оно отражено, в частности, в письме Н.Н.Раевскому-сыну конца июля 1825 г. Здесь высказана восхищенная оценка Шекспира: «но до чего изумителен Шекспир! Не могу прийти в себя». И далее: «Вспомните Шекспира. Читайте Шекспира...». Здесь же и о  «Борисе Годунове». Речь идет про обрисовку у Шекспира характеров, сложных и многосторонних, не похожих на однолинейных персонажей Байрона -трагика. Но для Пушкина важно и другое – масштаб страстей шекспировских персонажей. Приведу цитату из статьи В.Ходасевича, цитируемую исследователем Н.Эйдельманом («Первый декабрист».М.,1990,с.292-93): «Того, что в литературе зовется ''действием'', в этих событиях с избытком хватило бы на несколько драматических хроник, превосходящих шекспировские по внешнему размаху и внутреннему содержанию. Историку этой эпохи жизнь не поскупилась доставить неслыханное количество самого эффектного материала, каким обычно пользуются драматурги. Тут есть рождения принцев, коронования императоров, их мирные кончины, их свержения, заточения, убиения, их раскрашенные трупы, их призраки, есть гроб одного из них, извлеченный из земли через 34 года и вознесенный на катафалк рядом с гробом неверной его жены; есть тайные браки, любовные придворные интриги <...> есть тоскующие принцессы, пленные короли, лукавые царедворцы<...> есть огромные массы статистов<...> С ними врываются на подмостки отзвуки колоссальных событий, совершающихся за сценой: войн, мятежей, пожаров. Очень возможно, что упорное стремление к созданию исторической трагедии большого стиля, идущее от Ломоносова и Сумарокова через Державина, Озерова и Княжнина до Пушкина, объясняется не только влиянием чисто литературных обстоятельств, но и реальными переживаниями эпохи, столь насыщенной драматургическим материалом». В перечислении Ходасевича присутствуют намеки и на Петра Ш,  на Екатерину П,  на Павла. Приводится даже план трагедии из трех актов, которую можно было бы назвать «Павел». Эйдельман считает, что к этим трем актам можно было бы приписать четвертый, «в котором династическая коллизия еще раз дана в новой своеобразной комбинации (Александр, Константин, Николай) <...> Сквозь эти мотивы, сложнейше переплетаясь с ними, сквозной нитью пропущена душевная драма Александра 1». Все эти размышления, написанные через  многие десятилетия после создания «Бориса Годунова», нельзя не учитывать,  читая слова Пушкина в письме Вяземскому о том, что  царь «навряд»  ли простит его за «Годунова».  Николаю 1 ворошить давние исторические события, особенно в обстановке второй половины 20-х годов, могло показаться неуместным.

   Здесь, пожалуй, надо затронуть, хотя бы кратко, один существенный вопрос. Проблема смены верховной власти, законно, незаконно, преступно, российской, и не  российской всегда интересовала Пушкина. К ней поэт   обращался на всем протяжении своего творчества. Она возникает в оде «Вольность» (мотивы французской революции, Наполеона, убийства Павла). Шекспировская постановка этой проблемы, его оценка-суд над историей приводит к новому повороту ее у Пушкина, к введению в нее мотива народа, к созданию многосторонних шекспировских характеров, что отразилось в «Годунове». 182Затем «Андрей Шенье», раздумья о восстании декабристов, «История пугачевского бунта», «Капитанская дочка», «Анджело», замысел сочинения о французской революции и пр. Проблема ставилась не в политическом и социальном аспекте, а в философско-этическом. Она не являлась прямой  критикой существующего. И все же была неприятна для властей, в эпоху Николая 1,  особенно в первые годы его царствования. Это, вероятно, и было главной причиной долгих мытарств с разрешением «Бориса Годунова».

  Но вернемся к письму Бенкендорфа. 28 апреля 1830 г, Отвечая на  строки  из  письма  Пушкина  от  16 апреля о ложности его положения  «относительно правительства»,      Бенкендорф подтверждал благожелательное отношение к Пушкину царя, писал о том, что полиция никогда не получала приказа наблюдать за ним, что сам он давал  советы как друг, а не как управляющий Ш Отделения, что царь поручил ему наблюдать за Пушкиным, давать ему советы не как шефу жандармов, а как доверенному человеку. Письмо насквозь лживое, лицемерное, но все же цель его (успокоить мать будущей жены поэта) была достигнута. Николай не был противником брака  Пушкина.

     Не позднее 5 мая 1830 г. письмо  Пушкина Плетневу: «Милый! Победа! Царь позволяет мне печатать «Годунова» в первобытной красоте». «Руки чешутся, хочется раздавить Булгарина. Но прилично ли мне, Александру Пушкину, являясь перед Россией с «Борисом Годуновым», заговорить о Фадее Булгарине?» (287-8). 7 мая 1830 г. Пушкин благодарит Бенкендорфа за  разрешение «Годунова»: «Лишь  представительству вашего превосходительства  обязан я новой милостью, дарованной мне государем <...>  В глубине души я всегда в должной мере ценил благожелательность, смею сказать, чисто отеческую, которую проявлял ко мне его величество; я никогда не истолковывал в дурную сторону внимания, которое вам угодно были всегда мне оказывать» (817). Ложь в ответ на ложь. С примесью скрытой иронии. Но и с торжеством победителя. И характерно, что в это время, говоря о разрешении «Годунова», Пушкин упоминает о желании «раздавить Булгарина».

   После этого, до середины июля1830 г., Пушкин и Бенкендорф не переписывались, хотя,  вероятно, встречались и разговаривали. 15 июля 1830 г. Пушкин пишет записку Бенкендорфу: о том, что его трогает заботливость императора,  тяготит бездействие;  а нынешний чин, с которым он вышел из лицея, препятствует служебному поприщу; поэт сообщает о желании заниматься историческими  поисками в архивах и библиотеках, написать историю Петра 1 и его  приемников, до Петра Ш. Бенкендорф передает записку царю, оба довольны, видят в ней знак сближения Пушкина со взглядами «вполне благонамеренными»(Лемке506.Провер.).

                   В конце декабря 1830 г. «Годунов» вышел в свет и представлен царю. 9 января 1831 г. Бенкендорф  пишет Пушкину, что царь повелел сообщить, что прочитал «Годунова»  «с особенным удовольствием» (в черновике, который правил  Николай, одобрение выражено сильнее : «с великим удовольствием». Бенкендорф и здесь счел возможным отредактировать царя, уменьшив похвалу). 18 января 1831 г. в письме Бенкендорфу Пушкин выражает благодарность за  благосклонный отзыв царя о «Годунове» и добавляет: трагедия обязана своим появлением не только частному покровительству, «которым удостоил меня государь, но и свободе, смело дарованной монархом писателям русским в такое время и в таких обстоятельствах, когда всякое другое правительство старалось бы стеснить и оковать книгопечатание». Пушкин благодарит и Бенкендорфа, как «голос высочайшего благоволения и как человека, принимавшего всегда во мне  столь снисходительное участие» (333-4). Благодарность вряд ли  искренняя, но удовлетворение не наигранное: цель достигнута.

    Никитенко писал в дневнике, что у Жуковского видел рукопись «Бориса Годунова» с цензурной правкой царя. Там многое вычеркнуто. Вот почему, по мнению Никитенко, напечатанный текст «Годунова» кажется неполным, с пробелами, позволяющими некоторым критикам говорить, что трагедия –  только собрание отрывков, соединенных воедино (499). Утверждение сомнительное, но отражающее толки о «Годунове». Хотя 183возможно, что Жуковский,  под наблюдением которого печатался текст «Годунова», сделал в нем какие -то сокращения и переделки цензурного порядка.

  Но вернемся к прошлому. 3 января 27 г., в письме, где речь идет о чтении «Годунова», Пушкин обещает выслать Бенкендорфу, согласно его приказанию,  мелкие свои стихотворения. В феврале 1827 г. Дельвиг, по поручению Пушкина,  передает Бенкендорфу поэму «Цыганы», два отрывка из 3 главы «Онегина», стихотворения «19 октября 1827», «К ***», с просьбой скорее решить, можно ли их печатать. Присланное поручено кому-то в Ш Отделении для оценки.  Получен  положительный отзыв о поэме «Цыганы»: в литературном отношении она – лучшее произведение Пушкина, в роде Байрона. С похвалой рецензент отзывается  и о других присланных произведениях (480).

   Бенкендорф и здесь нашел к чему прицепиться. 4 марта он сообщает Пушкину о благожелательном отзыве, отмечая свое недовольство и удивление: Пушкин доставил стихотворения не сам, а поручил это дело посреднику (т.е. Дельвигу; еще одна мелкая придирка). Сообщая о том, что вручил эти сочинения царю, Бенкендорф останавливается на коротком стихотворении «19 октября 1827» ( «Бог помочь вам, друзья мои»).  Последняя строфа (из четырех) вызывают недовольство Бенкендорфа: 

                 Бог помочь вам, друзья мои,

                 И в бурях, и в житейском горе,

                 В краю чужом, в пустынном море,

                 И в мрачных пропастях земли

                                  (т.3 с. 35).

По  поводу ее Бенкендорф замечает, что не нужно говорить о своей опале; автор не подвергался ей, а был «милостиво и отечески оштрафован – за такие проступки, за которые в других государствах подвергнули бы суду и жестокому наказанию». Между тем об опале поэта в строке не упоминается. Но в ней содержится скрытое обращение к друзьям-декабристам.  Оценщик был бдительным. Оно не ускользнуло от его внимания. Недоволен Бенкендорф и тем, что проставленные инициалы в стихотворении могут подать повод к «невыгодным толкованиям и заключениям». Стихотворение было напечатано только в 1830 г., в журнале «Славянин» (481)..             Приходилось вновь оправдываться. 22 марта 1827 г, отвечая на письмо Бенкендорфа, Пушкин объясняет, что посланные стихи давно были переданы Дельвигу,  предназначались для альманаха «Северные цветы»; вследствие высочайшей воли пришлось остановить их печатанье, поэтому  Дельвигу,  у которого они находились, поручено было доставить стихи Бенкендорфу. Пушкин благодарит за замечание о стихотворении «19 октября», соглашаясь, что заглавные буквы имен и всё, что может дать повод «к невыгодным для меня заключениям и толкованиям», должно быть исключено. Медлительность же ответа (и в этом приходилось извиняться) Пушкин объясняет тем, что последнее письмо Бенкендорфа ошибочно послали в Псков (так  оказалось на самом деле).

   Позднее Пушкин пытался распространить и на другие свои произведения позволение царя печатать «Годунова» под авторскую ответственность. В середине октября 1831 г. он пишет Бенкендорфу, обращаясь с просьбой о дозволении издать особой книгой стихотворения, напечатанные за три последних года: «В 1829 г. Ваше высокопревосходительство изволили мне сообщить, что государю императору угодно было положиться на меня в издании моих сочинений. Высочайшая доверенность налагает на меня обязанность быть к самому себе строжайшим цензором, и после того было бы для меня  нескромностию вновь подвергать мои сочинения собственному рассмотрению его императорского величества. Не позволите мне надеяться, что Ваше высокопревосходительство, по всегдашней ко мне благосклонности, удостоите меня предварительного разрешения?» (386). «При сем» Пушкин посылает письмо Погодина, с просьбой разрешить печатать его трагедии «Петр» и «Марфа Посадница». Разрешение 184было дано. Видимо, Бенкендорфу было приятно, что обратились непосредственно к нему.   Он ответил, что нет  препятствий к печатанью, что ему всегда приятны сношения с Пушкиным по поводу его сочинений. Он предлагает и далее обращаться к нему, но напоминает, что право печатать под свою ответственность относится только к «Годунову», а вовсе не ко всем пушкинским сочинениям. 

        24 апреля 1827 г. Пушкин просит Бенкендорфа разрешить ему приехать в Петербург  по семейным обстоятельствам. Несмотря на высочайшее прощение, каждый шаг его находится под наблюдением, хотя официально  под надзором он еще не состоит. В ответе Бенкендорфа сообщается, что царь на приезд согласен, но от себя шеф жандармов напоминает Пушкину, что тот дал слово вести себя благородно и пристойно. Бенкендорф пишет, что ему будет весьма приятно увидеться с Пушкиным в Петербурге: не столь дружеский, сколь многозначительный намек: следует отметиться (482).

     Итак, уже  в первые два года милостивой высочайшей опеки (1826-1827) поэту пришлось отчитываться в каждом слове, в каждом поступке, просить разрешение по поводу каждого шага, что не могло не раздражать Пушкина, независимо от его политической позиции. Не случайно, перед отъездом из Москвы в Петербург, возникают мысли, похожие на те, который обдумывал Пушкин еще при Александре, в Михайловском. Так 18 мая 1827 г. сообщает он брату, Льву, в Тифлис, что едет в Петербург, а оттуда «или в чужие края», т.е. в Европу, или восвояси, т.е. во Псков» (в новую ссылку -ПР).

          Приехав летом 1827 г. впервые после ссылки в Петербург, Пушкин понимал, что нужно явиться в Ш Отделение, заехал к Бенкендорфу, не застал его дома, вряд ли очень огорчился этим и решил ждать приглашения.  Лишь 29 июня  он отправляет короткое письмо Бенкендорфу, где сообщает, что был у него сразу по приезде, не застал дома, думал, что его потребуют, когда будет нужно, и потому не беспокоил Бенкендорфа. Теперь Пушкин просит аудиенции, когда и где тому будет угодно. Бенкендорф тоже не слишком торопился. Он отвечал только 5 июля: весьма рад свидеться на следующий день у него на квартире (т.е. 6 июля).

    В то же время, 30 июня 1827 г., Бенкендорф пишет в Москву генералу Волкову, что там вышли «Цыганы», виньетка которых заслуживает внимания. Просит узнать, кто ее выбрал, автор или типографщик;  вряд ли она была взята случайно (виньетка – изображение кинжала, пронзающего Хартию, разорванной цепи, опрокинутого сосуда с разъяренной змеей, лавровой ветви; она  многократно употреблялась типографщиками, в частности стояла  на первой книге «Телескопа» на 1833 г.) (399)  Гостеприимный  хозяин готовился к  свиданию с Пушкиным. Не получилось. 6 июля, как раз в день встречи,  Волков ответил Бенкендорфу,  что виньетку  выбрал автор, отметив ее в книге образцов типографских шрифтов, что все в ней, по его (Волкова) мнению, соответствует сюжету поэмы, что виньетка из Парижа, имеется во многих типографиях. Петербургские типографщики несколько раз ее употребляли. Так что вероятная попытка подловить Пушкина, завести во время свидания разговор о виньетке, не увенчалась успехом. О чем говорили Пушкин и Бенкендорф  не известно. Не исключено, что уже на встрече затрагивался  вопрос  о стихотворении «Андрей Шенье».  

   Начинается новая история (См. деловые бумаги 3, 4). Вернее, она началась давно, но до поры в ход не пускалась. Еще осенью 1826 г., когда царь принимал Пушкина, и у него, и у Бенкендорфа имелись сведения о неблагонамеренности поэта. В августе 1826 г.  к генералу тайной полиции Скобелеву агент Коноплев доставил стихи с заглавием «14 декабря»,  с подписью: А.Пушкин. Скобелев переслал их шефу жандармов, присоединив копию письма, которое Рылеев писал перед казнью и которое к стихам никакого отношения не имело. Стихи ходили по рукам между офицерами. Кто-то написал название «14-го декабря». Началось следствие, жандармская переписка. Сперва допросили прапорщика лейб-гвардии Молчанова.  Тот отвечал, что с Пушкиным не знаком, а стихи получил от штабс-капитана егерского полка А.И. Алексеева. Арестовали и его (всё 185происходило в Новгороде). Он никого не выдал (стихи, видимо, получил от дяди, Ф.Ф. Вигеля). Доложили царю. Тот повелел, чтобы обоих судили военным судом, с возможной поспешностью, не долее трех дней. Суд приговорил Алексеева к расстрелу. К счастью, генерал Потапов убедил высокое начальство, что дело не совсем ясно. Приговор не привели в исполнение, но  несколько месяцев Алексеев провел в тюрьме, ожидая расстрела. Позднее его и еще двух офицеров разжаловали и отправили на Кавказ (Тыркова 229-31). Бенкендорф, имевший слабое представление о Пушкине до приезда того в Москву, запросил у Скобелева: «Какой это Пушкин, тот самый, который в Пскове, известный сочинитель вольных стихов?». Скобелев ответил: «Мне сказано, что тот, который писать подобные стихи имеет уже запрещение, но отослали его к отцу». Скобелев запамятовал, что с Пушкиным он уже встречался. Еще на юге, как военный полицеймейстер, он следил за Пушкиным. В одном из рапортов, перевирая цитаты из «Вольности», он писал: «пора сказанному вертопраху Пушкину запретить издавать развратные стихотворения. Если бы сочинитель этих вредных пасквилей в награду лишился нескольких клочков шкуры, было бы лучше». Скобелева перевели в Петербург, он стал комендантом Петропавловской крепости, где сидели декабристы.  

       Дошла очередь до Пушкина. 13 января 1827 г. московский полицеймейстер Шульгин вызвал его и задал  бессмысленный вопрос: «Вы писали известные стихи?» «Какие стихи?» – спросил Пушкин. Шульгин сам не знал, какие. Запросили Новгород. Оттуда прислали стихи в запечатанном конверте, с предписанием предъявить Пушкину, а по прочтении вновь запечатать двумя печатями, Пушкина и полицейской. Вновь 27 января вызвали Пушкина к полицеймейстеру.  Пушкин прочел стихи, сделал мелкие исправления, признал, что автор он, но что написаны стихи гораздо ранее восстания «и без явной бессмыслицы никак не могут относиться к 14 декабря» (Х 633).

    Дело о крамольных стихах было передано в суд, дошло до Сената. Длилось до конца 1827 г. (см т. 10. Деловые бумаги. 632-34). 29 июня 1827 г. Пушкин дает показания в суде. Поэт объяснил, что предъявленные ему стихи – это отрывок из его элегии «Андрей Шенье»,  что книжка стихов, включающая «Шенье», утверждена цензурой 8 октября 1825 г., т.е. до декабрьских событий. Никакого отношения к ним стихи, естественно, не имели, были написаны почти за год до восстания. Цензура пропустила элегию, разрешила включить ее в «Первое собрание стихотворений» Пушкина. Но 44 строчки, клеймящие якобинский террор, со слов «Приветствую тебя, мое светило» до «И буря мрачная минет», были цензурой запрещены. Они-то и оказались стихами, доставленными Скобелеву. В показании 29 июня 1827 г. Пушкин пишет: «Опять повторяю, что стихи, найденные у г. Алексеева, взятые из элегии «Андрей Шенье», не пропущены цензурою и заменены точками в печатном подлиннике». Пушкин перечисляет темы, затронутые в найденном отрывке, указывает, что в нем идет речь о взятии Бастилии, о событиях французской революции: «Что же тут общего с несчастным бунтом 14 декабря, уничтоженным тремя выстрелами картечи и взятием под стражу всех заговорщиков?» (Х 634).  Решение суда: избавить Пушкина от суда и следствия, но предупредить, чтобы впредь  не осмеливался выпускать в публику никаких, не пропущенных цензурой произведений, под опасением строгого взыскания (Лемке479). Государственный Совет согласился с этим решением, добавив, что поручено за  Пушкиным иметь секретный надзор. Царь утвердил такое решение, но председатель Государственного Совета, кн. Кочубей, в официально утвержденном мнении Государственного Совета снял слова о надзоре, предложив просто уведомить о нем генерал-губернаторов. С Пушкина  взята подписка, что он не будет ничего печатать без разрешения цензуры.  Царь в данном случае, передав дело в суд, умыл руки. Совсем недавно, освободив поэта от обычной цензуры, решением суда возобновил ее опять, поставив по сути Пушкина под двойную цензуру. А ведь в данном случае было ясно, что Пушкин не виноват.

       В конце ноября от Пушкина потребовали объяснения, почему его стихи передаются из рук в руки.   «Стихотворение мое Андрей Шенье было всем известно вполне гораздо 186прежде его напечатания, потому что я не думал делать из него тайну»,  –  ответил Пушкин.

              На некоторое время наступает относительное затишье. Отправляются Бенкендорфу и утверждаются царем новые пушкинские произведения (20 июля 27 г. «Ангел», «Стансы», третья глава «Евгения Онегина», «Граф Нулин», «Отрывок из Фауста»; посланные тогда же «Песни о Стенке Разине» царем не утверждены). Ряд произведений отсылаются Дельвигу для «Северных цветов» (письмо Дельвигу от 31 июля 1827 г.). Хотя отношения с Булгариным еще внешне дипломатичные (вышеприведенное  упоминание об обеде у Булгарина относится к ноябрю), пушкинская оценка его  весьма отрицательна. В письме Дельвигу от 31 июля он призывает не печатать в «Северных цветах» воспоминания Булгарина «Вечер у Карамзина»: «Ей-Богу неприлично <...> Наше молчание о Карамзине и так неприлично; не Булгарину прерывать его. Это было б еще неприличнее» (233).

     31 августа 1827 г   Пушкин с радостью  сообщает Погодину о разрешении царем «Сцены из Фауста»: «Победа, победа! «Фауста» царь пропустил, кроме двух стихов» («Да модная болезнь, она Недавно нам подарена»). Из письма видно, что московская цензура не хотела пропускать «Сцену...». Пушкин просит Погодина показать его письмо цензору (Снегиреву), который «вопрошал нас, как мы смели представить пред очи его высокородия такие стихи!», посоветовать ему «впредь быть учтивее и снисходительнее»; если же московская цензура  «всё-таки будет упрямиться, то напишите мне, а я опять буду беспокоить государя императора всеподданнейшей просьбою и жалобами на неуважение высочайшей его воли» (234). Тому же Снегиреву Пушкин пишет 9 апреля  1829 г. короткую записку по поводу  своего произведения для «Московского телеграфа» (возможно, об одной из эпиграмм на М.Т.Каченовского). Тон записки  напоминает  выговор начальника подчиненному и содержит неприкрытую угрозу пожаловаться в высокие инстанции: «Сделайте одолжение объяснить, на каком основании не пропускаете вы мною доставленное замечание в ''Московский телеграф''? Мне необходимо, чтоб оно было напечатано, и я принужден буду в случае отказа отнестись к высшему начальству вместе с жалобой на пристрастие не ведаю к кому». 

           Около 17 декабря 27 г., посылая Погодину  материал для «Московского вестника», Пушкин в конце письма замечает: «Я не лишен прав гражданства и могу быть цензирован нашею цензурою, если хочу,  –  а с каждым нравоучительным четверостишием я к высшему цензору не полезу – скажите это им» (239). Таким  образом, двойная цензура, наряду с недостатками, давала и преимущества, возможность некоторого давления на обычную.

          1828 год также начинался благоприятно для Пушкина. Царь одобрил шестую  главу «Евгения Онегина» и стихотворение «Друзьям», хотя  не рекомендовал его публиковать. Он поручил Бенкендорфу сообщить об этом Пушкину. Тот благодарит 5 марта за присланное письмо: «Снисходительное одобрение есть лестнейшая для меня награда, и почитаю за счастие обязанность мою следовать высочайшему его соизволению». С этого же письма начинают упоминаться хлопоты Пушкина о зачислении  его на военную службу, отправке на Кавказ, просьбы, чтобы Бенкендорф походатайствовал об этом, сообщил, как идут дела (см также письма 18 и 21 апреля 1828 г).  Желания Пушкина не выполняются, и тогда он (21 апреля)  просит разрешения шесть или семь месяцев провести в Париже. Последнюю просьбу Бенкендорф царю просто не передал. А далее Пушкину было уже не до Парижа. Летом 1828 г. начинается дело о «Гавриилиаде».(см. Никол. Жандарм 491-3).

      Поэма была найдена у штабс-капитана М.Ф. Митькова и началось следствие, к которому был привлечен Пушкин. Он не признает авторства. На вопросы следственной комиссии: 1) «вами ли писана поэма, известная под названием “Гавриилиада”?»  2) «В котором году сию поэму вы писали?» 3) «Имеете ли вы и ныне у себя экземпляр этой поэмы?  – Если таковой находится, то представьте его» (759). 3-5 августа 1828 г. Пушкин 187отвечает : «1.Не мною. 2. В первый раз видел я Гавриилиаду в Лицее в 15-м или 16-м году и переписал ее; не помню, куда дел ее, но с тех пор не видал ее. 3. Не имею» (635).

     19 августа по высочайшему повелению Пушкин вызван к санкт-петербургскому военному губернатору, где его спрашивали, от кого именно получил он «Гавриилиаду». Пришлось давать более подробное показание: «Рукопись ходила между офицерами  Гусарского полку, но от кого из них именно я достал оную, я никак не упомню. Мой же список  сжег я вероятно в 20-м году. Осмеливаюсь прибавить, что ни в одном из моих сочинений, даже из тех, в коих я наиболее раскаиваюсь, нет следов духа безверия или кощунства над религиею. Тем прискорбнее для меня мнение, приписывающее мне произведение столь жалкое и постыдное» (636). Как раз в это же время,  18 или 19 августа 1828 г., с  Пушкина взята подписка, что он ничего не будет выпускать без обычной предварительной  цензуры. Пушкин в ответ пишет Бенкендорфу письмо ( не ранее 17 августа, черновое, видимо, не отосланное). Там идет речь о том, что по высочайшему повелению обер - полицеймейстер «требовал от меня подписки в том, что я впредь без  предварительной обычной цензуры...<ничего не буду выпускать -ПР> Повинуюсь священной для меня воле; тем не менее прискорбна для меня сия мера. Государь император в минуту для меня незабвенную изволил освободить меня от цензуры, я дал честное слово государю, которому изменить я не могу, не говоря уже о чести дворянина, но и по глубокой, искренней моей привязанности к царю и человеку. Требование полицейской подписки унижает меня в собственных моих глазах, и я, твердо чувствую, того не заслуживаю, и дал бы в том честное мое слово, если б я смел еще надеяться, что оно имеет свою цену. Что касается до цензуры, если государю императору угодно уничтожить милость, мне оказанную, то, с горестью приемля знак царственного гнева, прошу Ваше превосходительство разрешить мне, как надлежит мне впредь поступать с моими сочинениями, которые, как Вам известно, составляют одно мое имущество» (т. 10. с..249). С Пушкина берется подписка «о ненаписании им впредь богохульных сочинений» (Лемке; также Делов. бумаги 6 и 7). Но он продолжает отрицать, что «Гавриилиада» написана им. В письме Вяземскому от 1 сентября 1828 г., в надежде, что письмо вскроют, выражая опасение о возможной своей судьбе, Пушкин называет мнимого автора, уже покойного князя Д.П.Горчакова, умершего в 1824 г.: «Ты зовешь меня в Пензу, а того и гляди, что я поеду  далее: прямо, прямо на восток. Мне навязалась на шею преглупая шутка. До правительства дошла наконец ''Гавриилиада''; приписывают ее мне; донесли на меня, и я, вероятно, отвечу за чужие проказы, если кн. Дмитрий Горчаков не явится с того света отстаивать права на свою собственность. Это да будет между нами» (250). Тыркова высказывает предположение, что в письме Вяземскому ссылка на авторство умершего Горчакова дана из стремления избежать разногласия в показаниях, если Вяземского будут вызывать в комиссию.

       Получив 28 августа из комиссии письменные показания Пушкина с отрицанием авторства «Гавриилиады», царь написал на них: «Графу Толстому призвать к себе Пушкина и сказать ему моим именем, что, зная лично Пушкина, я его слову верю. Но  желаю, чтобы он помог   правительству открыть, кто мог сочинить подобную мерзость и обидеть Пушкина, выпуская под его именем». В резолюции, конечно, присутствовал элемент провокации. Устраивался своеобразный экзамен Пушкину. Но  отражалась и вера в его честность, в то, что, услышав царскую оценку: «я его слову верю», Пушкин не сможет более лгать. Это противоречило бы дворянской чести, да и человеческой тоже. Невозможно было на доверие не ответить доверием. Такая постановка вопроса подвергала экзамену и царя. После правдивого ответа Пушкина нельзя было его наказывать, поступить менее благородно, чем он. А наказывать, и весьма сурово, имелись все основания. Вспомним, что за одно сочувственное упоминание об афеизме Пушкина отправили в ссылку в Михайловское. А здесь шла речь о целой поэме, кощунственной, атеистической, воспринимавшейся как  развернутая хула на Новый завет, мерзкая и подлая, требующая самого серьезного наказания. Экзамен выдержали оба. Вызванный 188опять в комиссию, Пушкин выслушал слова царя, помолчал, потом спросил: «Могу я написать прямо Государю?». Ему разрешили. Он быстро написал письмо, запечатал его и передал графу Толстому. В «Дневниках» 1828 г. Пушкин записывает: «2 октября. Письмо к царю». 18 октября: «Граф Толстой от государя» (П.А.Толстой – управляющий главным штабом, главнокомандующий в Петербурге и Кронштадте, был председателем комиссии о «Гаврилиаде»). Прочтя письмо, царь приказал прекратить дело. А.Н.Голицын, один из членов комиссии, диктуя уже после смерти Пушкина конспект своих мемуаров, велел записать: «“Гавриилиада” Пушкина. Отпирательство П. Признание. Обращение с ним Государя. Не надо осуждать умерших» (Тыркова 234). Этот эпизод  наверняка сыграл весьма существенную роль в изменении отношения Николая к Пушкину. Последний оказался недостойным царской благожелательности, автором мерзкой поэмы. Он кроме того еще лгал, лицемерил, подло отрицал свое авторство, перекладывая вину на мертвеца. К тому же Николай был человеком религиозным. Поэма должна была вызывать у него крайнее омерзение. Он мог даже простить это Пушкину, но вряд ли  забыть.

    Письмо Пушкина царю  до нас не дошло. Считается, что в нем Пушкин признал себя автором «Гавриилиады» (и я так считаю). Но существует мнение, что поэт не признал авторства, а Николай ему поверил или сделал вид, что поверил. Такой точки зрения придерживается, в частности, исследователь Л.Вольперт, оправдывающая подобное непризнание. Она говорит, между прочим, что на юбилейной Пушкинской конференции в 1999 г. в Париже  известный знаток Пушкина Э. Вацуро, в докладе о Вольтере,  высказал мнение, что  поэт не признал себя автором «Гавриилиады». Позднее, в парижском сборнике L`Universalité de Pouchkine. Bibliothèque russe de l`Institut d`études slaves.T. C1V (Paris 2000), где напечатан доклад Вацуро,   автор в нем высказывает противоположную точку зрения (p.48).  Думается, она правильная

        На    всё это наслаивается новая история. Пушкин самовольно отправился на Кавказ, в Тифлис, потом в Арзрум. В начале марта 1829 г. он просит  у петербургской городской полиции подорожную в Тифлис и 9 марта, без уведомления Бенкендорфа,  отправляется туда, остановившись на время в Москве, откуда он 1 мая выезжает на Кавказ. Бенкендорф узнает о поездке только 21 марта из записки фон Фока. В ней высказывалось предположение, что путешествие определено карточными игроками, у которых Пушкин в тисках: ему обещаны, видимо, на Кавказе золотые горы. 

       В конце мая Пушкин уже в Тифлисе и в письме Ф.И.Толстому   (где-то 27 мая-10 июня)   рассказывает о своем путешествии: «поехав на Орел, а не на Воронеж, сделал я около 200 верст лишних, зато видел Ермолова <...> Он был до крайности мил» (260). Тот находился в опале, но это не остановило Пушкина, который высоко его ценил и не скрывал своего отношения к нему. Правда, в «Путешествии в Арзрум» эпизод с Ермоловым не упоминается. Позднее, в апреле 1833 г. Пушкин обращается к Ермолову с просьбой «о деле для меня важном»: он предлагает стать издателем «Записок» Ермолова, если они написаны; если же нет, просит разрешить ему быть историком подвигов Ермолова, снабдить его, Пушкина, краткими необходимейшими сведениями: «Ваша слава принадлежит России, и вы не вправе ее утаивать» (Записки, воспоминания Ермолова вышли только в 1863 г).

   Нельзя сказать, что во время поездки Пушкин избавился от надзора. Петербургский генерал-губернатор П.В. Голенищев-Кутузов  сообщил об его поездке  генерал-губернатору Грузии, гр. Паскевичу-Эриванскому.  Тот ответил, что Пушкин всё время  находился под наблюдением (то же было и позднее, когда Пушкин в 1833 г. собирал материал о Пугачеве. О необходимости наблюдения за ним сообщили оренбургскому губернатору; тот ответил, что специальное наблюдение излишне, т.к. Пушкин живет в его доме). «Северная пчела», зная о гневе Бенкендорфа, вызванном несанкционированной поездкой Пушкина, подлила масла в огонь, поместив заметку о пребывании Пушкина во Владикавказе. Бенкендорф, докладывая царю с опозданием, в конце июля, о поездке Пушкина, делал вид, что только сейчас сам о ней узнал. Разгневанный царь приказал: 189предписать  губернатору Тифлиса призвать Пушкина и узнать, кто ему  позволил поездку в Арзрум. 1 октября Бенкендорф посылает такое предписание. В ответе губернатор Тифлиса сообщил, что  за Пушкиным велось наблюдение, а в Арзрум ему  разрешил поехать Паскевич. Тем временем поэт  возвращался с Кавказа, 20 сентября он уже в Москве. Узнав, что Пушкин давно  вернулся, Бенкендорф 14 октября 1829 г. пишет ему письмо, где сообщает о гневе царя, о  том,  что при первом же случае нового нарушения ему будет назначено место пребывания (т.е. опять отправят в ссылку) (494). 10 ноября 1829 г. Пушкин возвращается в Петербург и в тот же день пишет Бенкендорфу, стараясь оправдать свою поездку, смягчить гнев царя. Он сообщает о  глубочайшем прискорбии, с которым  узнал, что император недоволен его поездкой в Арзрум ; снисходительность и доброта Бенкендорфа дает смелость обратиться к нему и объяснится откровенно: по прибытии на Кавказ он не устоял перед желанием повидаться с братом, с которым  не виделся в течение пяти лет; тот находился в   Тифлисе и Пушкин, подумав, решил, что имеет право съездить туда; не застав там брата, он написал Николаю Раевскому, другу детства, попросил выхлопотать ему разрешение на приезд в лагерь; там как раз происходили военные действия и Пушкин счел неудобным не участвовать в них; поэтому он проделал кампанию в качеств не то солдата, не то  путешественника.  «Я понимаю теперь, насколько положение мое было ложно, а поведение опрометчиво. Но, по крайней мере, здесь нет ничего, кроме опрометчивости. Мне была бы невыносима мысль, что моему поступку могут приписать иные побуждения. Я бы предпочел подвергнуться самой суровой немилости, чем прослыть неблагодарным в глазах того, кому я всем обязан, кому готов пожертвовать жизнью, и это не пустые слова» (805). Конечно, наивность Пушкина  притворная, как и раскаяние.  Ему даже не очень важно, поверят  ли ему или нет.  Главное сделано. Поездка прошла успешно. Все же сумел удрать на  несколько месяцев. Бенкендорф ему   не отвечает,  наверняка понимая неискренность Пушкина и мнимость его «раскаяния». Но делать нечего. Проморгали.  Впрочем, в ноябре и декабре 1829 г. Бенкендорф встречался с Пушкиным и имел возможность ему «вымыть голову».

  А у Пушкина вновь крепнет желание удрать из России, куда-нибудь, хоть на край света. 7 января 1830 г. он отправляет письмо Бенкендорфу. Просит, пока не женат и не зачислен на службу, разрешить ему путешествие во Францию или Италию; если же это не будет  дозволено, хотел бы посетить Китай в составе направляющегося туда   посольства (806).  Поездку не разрешили, используя как  предлог упоминание в письме материальных трудностей: дескать поездка потребует больших денежных трат, а Пушкина отвлечет от его творчества; миссия же в Китай  укомплектована. Об этом Бенкендорф сообщает Пушкину 17 января 1830 г. Вновь приходится благодарить царя, выражать беспрекословное принятие его решений: «Боже меня сохрани единым словом возразить против воли того, кто осыпал меня столькими благодеяниями. Я бы даже подчинился ей с радостью, будь я только уверен, что не навлек на  себя его неудовольствия» (806.18 января 1830 г., ответ Бенкендорфу  на его письмо 17 января).

17 марта 1830 г. вновь выговор Бенкeндорфа  за несанкционированную поездку Пушкина в Москву. В ответе 21 марта Пушкин напоминает, что так делал всегда, а об этой поездке даже сообщил во время гуляния Бенкендорфу (275).

      Придирки последнего вывели, наконец, Пушкина из терпения. 24 марта1830 г он пишет   Бенкендорфу об упреках за поездку в Москву,     о том, что истинно огорчен  письмом 17 марта;  просит «уделить мне одну минуту снисходительности и внимания»: «Несмотря на четыре года уравновешенного поведения, я не приобрел доверия власти. С горестью вижу, что малейшие мои  поступки вызывают  подозрения и недоброжелательство». Поэт предлагает «хоть на минуту войти в мое положение и оценить, насколько оно тягостно»;  «я ежеминутно чувствую себя накануне несчастья, которого не могу ни предвидеть, ни избежать». Пушкин отпускает несколько комплиментов Бенкендорфу,  говорит об его благосклонности. Но тон письма 190трагический. Видно, что поэта вывели из себя и  «головомойки» Бенкендорфа, и пасквильная статья Булгарина, о которой речь идет в письме Пушкина, Булгарина, уверяющего, «что он пользуется некоторым влиянием на вас» (810. Пасквиль Булгарина напечатан в «Северной пчеле», 1830, № 30).

        Полемика с Булгариным всё обостряется. Стихотворение Пушкина «Моя родословная» (написано 3 декабря 1830 г.). В нем намеки на новую знать (Кутайсов, Меньшиков, Разумовский, Безбородко), но и ответ на пасквильную статью Булгарина «Второе письмо из Карлова» («Северная пчела», 1830, № 94; именно здесь идет речь о том, что предок Пушкина, Ганнибал, куплен за бутылку рома; см. т.3 с. 208).Поэт предвидит, что за стихотворение «Моя родословная» ему может достаться. 24 ноября 1831 г. он посылает подробное письмо Бенкендорфу, где останавливается на отношениях с Булгариным, об отпоре, который вынужден был дать ему: в 1830 г., в ответ на пасквиль Булгарина о «бутылке рома», он послал  Дельвигу «Мою родословную» и просил поместить его в своей газете. Тот посоветовал ответа не печатать, т.к. смешно защищаться против подобных обвинений; «Я уступил, и тем дело и кончилось; однако несколько списков моего ответа пошло по рукам, о чем я не жалею <...> Однако ввиду того, что стихи мои могут быть приняты за косвенную сатиру  на происхождение некоторых известных фамилий, если не знать, что это очень сдержанный ответ на заслуживающий крайнего порицания вызов, я счел своим долгом откровенно объяснить вам, в чем дело, и приложить при сем   стихотворение, о котором идет речь» (846). К письму прилагался текст «Моей родословной». Бенкендорф и письмо, и присланный текст  переслал царю, надеяь вызвать его гнев. Тот, возможно неожиданно для Бенкендорфа,  поддержал и мнение Дельвига, и действия Пушкина, который не стал отвечать на пасквиль. Николай нашел стихи остроумными, но отметил, что в них больше злобы, чем чего-либо другого; лучше бы для чести  пера автора и в особенности его ума, не  распространять эти стихи. Своего Бенкендорф всё же добился. Реакция императора, вероятно, была более мягкой, чем он предполагал, но печатать «Мою родословную» стало невозможно. При жизни Пушкина ее так и не опубликовали.

   Возникают сложности и в семейной жизни, сразу после женитьбы и даже до нее. 31 августа 1830 г. Пушкин пишет Плетневу: «расскажу тебе всё, что у меня на душе: грустно, тоска, тоска. Жизнь жениха тридцатилетнего хуже 30-лет жизни игрока <...> Чёрт меня догадал бредить о счастье, как будто я для него создан. Должно было мне довольствоваться независимостью, которой обязан я был Богу и тебе. Грустно, душа моя» (304). Ряд писем сразу после женитьбы  выдержаны в совсем другой тональности. А потом снова беспокойство. Ревность (и с той, и с другой стороны). Письма жене. 11-го октября 1833 г., из поездки по пугачевским местам. Собирается вернутся в конце ноября. Среди шутливых наставлений: «не кокетничай с царем, ни с женихом княжны Любы»  (Безобразовым). 30 октября того же года. Болдино. Шутливо журит жену за кокетство (и ранее упоминает о нем): «Ты, кажется, не путем искокетничалась. Смотри: недаром кокетство не в моде и почитается признаком дурного тона <...> Ты радуешься, что за тобою, как за сучкой, бегают кобели<...> есть чему радоваться!». Пушкин  благодарит жену за то, «что ты подробно и откровенно описываешь мне свою беспутную жизнь. Гуляй, женка; только не загуливайся и меня не забывай».

   Все же с самого начала ощущается, что в камер-юнкерстве был неприятный для Пушкина оттенок, что оно требовало самообъяснения и объяснения-оправдания перед другими.  Даже там, где он старается оправдать свое камер-юнкерство. Сестры жены –  все фрейлины. Нравится придворная жизнь и Натали.`(см. В.П. Старк    «Черная речка. До и после». Архив Геккерна). А Пушкину не по себе. Яснее всего его беспокойство  ощущается в  «Дневниках». В письмах он более сдержан. 1 января 1834 г., делая запись о присвоении  звания камер-юнкера, Пушкин добавляет в скобках: «что довольно неприлично  моим летам». Затем: «Но двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове. Так я же сделаюсь русским Dangeau» (т.8. с.33. D – француз, 191придворный при Людовике Х1У, который вел дневник придворных событий). Когда  великий князь в театре поздравил его с камер-юнкерством , Пушкин благодарил его так: «Покорнейше благодарю вас, Ваше высочество; до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили» (т.8, с.35). Царь и сам ощущал некоторую неловкость. Как говорилось выше, он сказал Вяземской: «Я надеюсь, что Пушкин хорошо принял свое назначение» (34).

             Придворная должность потребовала и выполнения обязанностей, тягостных  для поэта (вначале не слишком тягостных: все же интересно. См. «Дневники»):  обязательного посещения придворных балов и приемов, соблюдения этикета. Уже 17 января 1834 г. на бале у Бобринского, устраивающего блистательные приемы, происходит встреча Пушкина с Николаем: «Государь о моем камер-юнкерстве не говорил, а я не благодарил его» (35). Оба предпочитают не касаться  скользкой   темы. Все дальнейшие записи в дневнике относятся к 1834 г., времени краткой пушкинской «придворной карьеры». 16 января бал в Аничковом дворце: Пушкин приехал в мундире. Ему сказали, что  нужно быть во фраке. Он уехал и, переодевшись, на бал не вернулся, а отправился на другой вечер. «Государь был недоволен и несколько раз принимался говорить обо мне: Он мог бы дать себе труд съездить надеть фрак и вернутся. Попеняйте ему»  (36) На другом приеме царь сказал жене Пушкина: «Из-за сапог (буквально - без повода, по капризу) или из-за пуговиц ваш муж не явился в последний раз? <...> Старуха гр. Бобринская извиняла меня тем, что у меня  не были они нашиты»(35-36). 6 марта: «Слава богу! Масленица кончилась, а с нею и балы». 17 апреля Пушкин сообщает жене (письмо в Москву): на днях нашел на своем столе два билета на бал 29 апреля и приглашение явится к Литте (дворцовый церемонмейстер); «я догадался, что он собирается мыть мне голову за то, что я не был у обедни». Подробнее об этом Пушкин пишет в «Дневниках»:  не явился в придворную церковь ни к вечерне в субботу, ни к обедне в вербное воскресение (46); в тот же вечер у Жуковского узнал, «что государь был недоволен отсутствием многих камергеров и камер-юнкеров и что он велел нам это объявить». В «Дневниках» записаны слова царя: «Если им тяжело выполнять свои обязанности, то я найду средства их избавить» (46).  «Головомойка» на этот раз касалась не лично Пушкина, а все же была неприятна. Рассказ о том, что «Литта во дворце толковал с большим жаром»: господа, ведь для придворных кавалеров существуют определенные правила. К.А. Нарышкин ему  в ответ сострил: вы ошибаетесь. это только для фрейлин (игра слов: правила – месячные - ПР) (46); «Однако ж я не поехал на головомытье, а написал изъяснение» (47) . В том же письме жене от 17 апреля Пушкин сообщает ей: «Говорят, что мы будем ходить попарно, как институтки. Вообрази, что мне с моей седой бородкой придется выступать с Безобразовым или Реймарсом. Ни за какие благополучия! J’ aime mieux avoir le fouet devant tout le monde, как говорит M-r Jourdain» ( фр.- Пусть уж лучше меня высекут перед всеми, как говорит господин Журден (Х,473).

            20 - 22 апреля Пушкин пишет жене, что боится случайно встретить царя, т. к. «рапортуюсь больным»; здесь же о том, что не намерен являться с поздравлениями и приветствиями  к наследнику (в день совершеннолетия Александра Николаевича, будущего императора Александра П -ПР): «царствие его впереди; и мне, вероятно, его не видать. Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю; от добра добра не ищут. Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим тезкой; с моим тезкой я не ладил. Не дай Бог ему (сыну -ПР) идти по моим следам, писать стихи да ссорится с царями! В стихах он отца не перещеголяет, а плетью обуха не перешибет» (Х475. Речь идет о Пасвле 1, Александре 1 и Николае 1- ПР)

   Весной (в апреле) 1834 г. состоялись праздники по поводу совершеннолетия наследника. Пушкин в «Дневниках» не без иронии пишет о трогательном зрелище присяги: плачут царь, императрица, наследник, «Это было вместе торжество государственное и 192семейственное»; «Все были в восхищении от необыкновенного зрелища. Многие плакали, а кто не плакал, тот отирал сухие глаза, силясь выжать несколько слез» (47, совсем по тексту «Бориса Годунова» -ПР).  Оказывается, Пушкин сам на празднествах не присутствовал: «Я не был свидетелем». Его рассказ –  передача «общего мнения», к которому поэт относится весьма  насмешливо: «Петербург полон вестями и толками о минувшем торжестве. Разговоры несносны» (47-8). И опять о придворных праздниках по поводу присяги великого князя, наград и пожалований; и о том, что не был на церемонии, т.к. «рапортуюсь больным». Пушкин передает слухи о пышности празднества, не без иронии замечая: «С одной стороны я очень жалею, что не видел сцены исторической, и под старость нельзя мне будет говорить об ней как свидетелю» (Х 476).

     12 мая1834 г. Пушкин сообщает жене об ожидаемых приемах по поводу приезда прусского принца: «Надеюсь не быть ни на одном празднике. Одна мне и есть выгода от отсутствия твоего, что не обязан на балах дремать да жрать мороженое». Придворная жизнь вызывает у поэта явное раздражение, хотя оно  не связано прямо с политическим вольномыслием. Запись 28 ноября: Выехал из Петербурга за 5 дней до открытия Александровской колонны, «чтоб не присутствовать на церемонии вместе с камер-юнкерами,  –  своими товарищами» (55). Запись 5 декабря: «Завтра надобно будет явиться во дворец. У меня еще нет мундира. Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами,  молокососами 18-летними. Царь рассердится,  –  да что мне делать?» (там же 56).  Далее в том же духе: «Я все же не был 6-го во дворце –  и рапортовался больным. За мною царь хотел прислать фельдъегеря или Арита»  (там же 57). Запись 18 декабря: «Придворный лакей поутру явился ко мне с приглашением: быть в 8 1/2 в Аничковом, мне в мундирном фраке <...> В 9 часов мы приехали. На лестнице встретил я старую графиню Бобринскую, которая всегда за меня лжет и вывозит меня из хлопот. Она заметила, что у меня треугольная шляпа с плюмажем (не по форме: в Аничков ездят с круглыми шляпами, но это еще не всё)». Далее следует рассказ, как ему принесли засаленную круглую шляпу (58). Поэта всё это крайне раздражало. Весь этот ритуал, пустой и ничтожный. А император весьма серьезно относился к подобным мелочам. Например, к обсуждению вопроса о придворных дамских мундирах, бархатных, шитых золотом («Дневники», 28,31). И это «в настоящее время, бедное и бедственное»,  – с  горечью комментирует Пушкин. Запись февраля 1835 г.: «На балах был раза  3; уезжал с них рано. Шиш потомству» (63).

.           18 мая 1834 г. Пушкин с негодованием пишет жене о перехваченном и  вскрытом письме: «Одно из моих писем попалось полиции <..> тут одно неприятно: тайна семейственных сношений, проникнутая скверным и бесчестным образом».  Желание бежать от всего этого: «да плюнуть на Петербург, да подать в отставку, да удрать в Болдино, да жить барином! Неприятна зависимость; особенно, когда лет 20 человек был независим. Это не упрек тебе, а ропот на самого себя» (485). Подробнее о перехваченном письме сообщается 10 мая в  «Дневниках»: из записки Жуковского Пушкин узнал, что какое-то письмо его ходит по городу, что царь Жуковскому  об этом говорил. Речь шла о письме Наталие Николаевне, распечатанном на московской почте; в нем давался отчет о торжествах по поводу присяги наследника, «писанный, видно, слогом неофициальным». Донесли полиции, а та царю, «который сгоряча также его не понял»: «Государю неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию» (50).  Далее, как и в письме, идут слова о холопе и шуте: «я могу быть подданным, даже рабом, но холопом и шутом  не буду и у царя небесного».  И концовка записи: «Однако какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться –  и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! Что ни говори, мудрено быть самодержавным» (50).   

          Пушкин тяжело переживает случившееся. 3 июня 1834 г. он сообщает жене: «Я не писал тебе потому, что свинство почты так меня охолодило, что я пера в руки взять был 193не в силе. Мысль, что кто-нибудь нас с тобой подслушивает, приводит меня в бешенство a la lettre. Без политической свободы жить вполне можно; без семейственной неприкосновенности <...> невозможно; каторга не в пример лучше» (487-8).  Опять с иронией о том, что в прошлое воскресение представлялся великой княгине (Елене Павловне); поехал к ней в «том приятном расположении духа, в котором ты меня привыкла видеть, когда надеваю свой великолепный мундир» (488).

      8 июня 1834 г. Пушкин сообщает жене, что написал ей письмо, горькое и мрачное, но  посылает вместо него другое; что у него сплин. И вновь мысль об отставке: «Ты говоришь о Болдине. Хорошо бы туда засесть, да мудрено. Об этом успеем еще поговорить». И далее: «я не должен был вступать в службу и, что еще хуже, опутать себя денежными обязательствами <...> Теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно им поступать как им угодно. Опала лучше презрения» (490). Опять о нежелании быть  шутом даже господа Бога, со ссылкой на Ломоносова. Становится всё яснее, что Пушкин не рожден для должности царедворца, что эта роль  для него всё более невыносима.

             25 июня 1834 г. Пушкин  передает Бенкендорфу просьбу об отставке: «Поскольку семейные дела требуют моего присутствия то в Москве, то в провинции, я вижу себя вынужденным оставить службу и покорнейше прошу ваше сиятельство исходатайствовать мне соответствующее разрешение». Здесь же, как о «последней милости», содержится просьба не отменять разрешения на посещение архивов (857-6). Она дала возможность прицепиться к  Пушкину, чем не преминули воспользоваться. Около 28 июня поэт пишет жене: только что послал Литта извинение, что по болезни «не могу быть на Петергофском празднике»; он жалеет, что жена не увидит этот праздник, да и какой-либо другой придворный: «Не знаю даже, удастся ли тебе когда-нибудь его видеть. Я крепко думаю об отставке» (495).

   Царь возмущен. Он привык увольнять неугодных ему лиц. Но уходить по своей собственной инициативе, когда император не выразил такого желания, – это  возмутительное своеволие, чуть ли не бунт. Николой искренне верил, что Пушкин оскорбил его, презрев все милости, которые ему были оказаны. В каждом слове царя по поводу отставки Пушкина ощущается смертельная обида.  30 июня Бенкендорф извещает поэта, что царь, «не желая никого удерживать против воли», отставку принимает, что он повелел  министру иностранных дел исполнить просьбу Пушкина, но право посещать архивы «может принадлежать единственно людям, пользующимся особенным доверием начальства», находящимся на службе (т.е. Пушкин такого права лишается).  (Лемк или Тырк515).  

  2 июля Жуковский сообщал Пушкину: «Государь опять говорил со мной о тебе. Если бы я знал  наперед, что тебя побудило взять отставку, я бы мог ему объяснить всё, но так как я сам не понимаю, что тебя заставило сделать эту глупость, то мне нечего было ему ответить. Я только спросил: –Нельзя ли как этого поправить?  – Почему же нельзя? – отвечал он. – Я никогда никого не удерживаю и дам ему отставку. Но в таком случае между нами все кончено. Он может, однако, еще взять назад письмо свое. Это меня истинно трогает, а ты делай, как разумеешь». По сути, царь заявлял, что при отставке Пушкина они делаются врагами.  Пушкин вынужден взять отставку обратно. 3 июля он обращается к Бенкендорфу с просьбой об этом: «Несколько дней тому назад я имел честь обратиться к вашему сиятельству с просьбой о разрешении оставить службу. Так как поступок этот неблаговиден, покорнейше прошу вас, граф, не давать хода моему прошению  Я предпочитаю казаться легкомысленным, чем быть неблагодарным»  (858). Всё же Пушкин просит отпуск на несколько месяцев. 

    4 июля Пушкин пишет Жуковскому о том, что  получив его письмо  от  2 июля, сразу попросил Бенкендорфа остановить дело об отставке. Затем его официально известили, что отставку дают, но вход в архивы ему будет запрещен. Пукин пишет о своем огорчении, о том, что подал в отставку он в минуту хандры и досады на всех и на всё:  трудные домашние обстоятельства, положение не весело, перемена жизни почти необходима; всё 194это изъяснять Бенкендорфу не достало духа; поэтому письмо к нему могло показаться сухим, а оно просто глупо; не думал, что так получилось; писать прямо государю «не смею –  особенно теперь. Оправдания мои будут похожи на просьбы, а он уж и так много сделал для меня» (499).  О том, что получил еще два письма Жуковского (содержащие советы и упреки- ПР). И концовка: «Но что ж  мне делать! Буду опять писать к гр. Бенкендорфу».

    Такое письмо он пишет в тот же день, 4 июля. Ответ на письмо Бенкендорфа от 30 июня. Выражает  крайнее огорчение, что необдуманное прошение, вынужденное неприятными обстоятельствами, могло показаться «безумной неблагодарностью и сопротивлением воле того, кто доныне был более моим благодетелем, нежели государем»; будет ждать решения своей участи, «но во всяком случае ничто не изменит чувства глубокой преданности моей к царю и сыновней благодарности за прежние его милости». 

    Уже посылая письмо Жуковсму от  4 июля Пушкин, видимо, рассчитывал, что  тот покажет его письмо Бенкендорфу. И не ошибся. Бенкендорф передал царю письма Пушкина к Жуковскому и к себе, сопроводив их запиской: Пушкин сознает, что сделал глупость; он (Бенкендорф) предполагает, что царь на письмо об отставке не отреагирует, как будто бы его не было: «лучше, чтоб он был на службе, нежели представлен самому себе». Здесь же сообщается, что не  дано хода бумагам об отставке Пушкина. Царь соглашается с мнением Бенкендорфа: «Я его прощаю, но позовите его, чтобы еще раз объяснить ему всю бессмысленность его поведения и чем все это может кончиться»: что простительно двадцатилетнему безумцу, не может применяться к человеку 35 лет, мужу и отцу семейства.

   Приходится оправдываться и «раскаиваться» снова и снова. На этом настаивает и Жуковской, требуя, чтобы Пушкин «чистосердечно обвинил себя за сделанную глупость», проявил «чувство благодарности, которого государь вполне заслуживает». В  другом письме (от 6 июля) Жуковский наставляет: «Действуй просто. Государь огорчен твоим поступком, он считает его с твоей стороны неблагодарностью. Он тебя до сих пор любил и искренне хотел тебе добра... Ты должен столкнуть с себя упрек в неблагодарности и выразить что-нибудь такое, что непременно должно быть у тебя в сердце к Государю» (Тыр 380)

        Пушкин не понимает, в чем он виноват и пишет об этом  6 июля Жуковскому, упрекавшему его за холодность писем с раскаянием: «Я, право, сам не понимаю, что со мною делается. Идти в отставку, когда того требуют обстоятельства, будущая  судьба всего моего семейства, собственное мое спокойствие –  какое тут преступление? какая неблагодарность? Но государь может видеть в этом что-то похожее на то, чего понять всё-таки не могу. В  таком случае я не подаю в отставку и прошу оставить меня на службе. Теперь,  отчего письма мои сухи? Да зачем же  быть им сопливыми?   Во глубине сердца своего я чувствую себя правым перед государем: гнев его меня огорчает, но чем хуже положение мое, тем язык мой делается связаннее и холоднее. Что мне делать? Просить прощения? хорошо; да в чем?» Обещает явиться к Бенкендорфу и объяснить, что у  него на сердце, «но не знаю, почему письма мои неприличны. Попробую написать третье» (500-501). 

   В тот же день, 6 июля, написано это третье письмо Бенкендорфу: «Подавая в отставку, я думал лишь о семейных делах, затруднительных и тягостных <...>  Богом и душою моею клянусь, – это была моя единственная мысль; с глубокой печалью вижу, как ужасно она была истолкована. Государь осыпал меня милостями с той первой минуты, когда монаршая мысль обратилась ко мне. Среди них есть такие, о которых я не могу думать без глубокого волнения, столько он вложил в них прямоты и великодушия. Он всегда был для меня провидением, и если в течение этих восьми лет мне случалось роптать, то никогда, клянусь, чувство горечи не примешивалось к тем чувствам, которые я питал к нему. И в эту минуту не мысль потерять всемогущего покровителя вызывает во мне печаль, но боязнь оставить в его душе впечатление, которое, к счастью, мною не заслужено» (858-9). 195Письмо было доложено царю, сочтено достаточно проникновенным и Пушкина Николай «соизволил простить».

     Жуковский, содействующий примирению Пушкина с императором, желающий поэту добра, тоже не мог удержаться от упреков, от желания прочесть Пушкину нотацию.  13 июля,  когда размолвка  осталась уже позади, он пишет: «Ты человек глупый, теперь я в этом совершенно уверен. Не только глупый, но и поведения непристойного. Как ты мог не сказать о том ни слова ни мне, ни Вяземскому, не понимаю. Глупость, досадная, эгоистическая, неизглаголенная Глупость» (Тыркова 380).                     

    Следует отметить, что Жуковский не был полностью в курсе дела. Бенкендорф скрыл от него, что доложил царю письма Пушкина к нему (Бенкендорфу) и к Жуковскому, сказал, что в первом не высказано прямо желание остаться на службе, а второе – сухо и холодно. Жуковский просил Бенкендорфа не  показывать эти письма царю до получения третьего (а они уже были к тому времени показаны). Жуковский сразу уведомил Пушкина о словах Бенкендорфа, побуждая написать ему более «сердечное» письмо. Пушкина терзала необходимость еще раз писать и каяться. Но он должен был сделать это, хорошо понимая в какое глупое и унизительное положение он попал, в самое унизительное в своей жизни.  То-то смаковали участники этой истории, царь и Бенкендорф, унижение великого поэта, измываясь над ним самым подлым образом. На этом дело об отставке кончилось. Поставили таки на колени! О благоволении царя к Пушкину  к этому времени и речи не идет. Оба испытывают неприязнь друг к другу. Хотя внешне, как будто, всё сгладилось.    11 июля 1834 г. Пушкин пишет жене: «На днях я чуть было беды не сделал: с тем чуть было не побранился. И трухнул-то я, да и грустно стало. С этим поссорюсь –  другого не наживу. А долго на него сердиться не умею; хоть и он не прав». Об этом пишет Пушкин и в «Дневниках»: 22 июля. «Прошедший месяц был бурен. Чуть было не поссорился я со двором, – но всё перемололось. Однако это мне не пройдет». Как в воду глядел. Тем более, что и поводы давал (со средины августа по вторую половину октября уехал из Петербурга). Всё же, видимо, дворцовые службы после «столкновения» к нему меньше «цеплялись».  

   Жизнь оказывается не легкой.  Материальные трудности. О них многократно упоминается в письмах. Выше шла речь о том, что в начале 1834 г. Пушкину выдана ссуда (20 тыс. руб.) на издание «Истории Пугачева». Пришлось снова просить деньги у царя. 22 июля 1835 г. Пушкин пишет  Бенкендорфу: о необходимости «откровенно объяснить  мое положение»: за последние пять лет жизни в Петербурге задолжал около 60 тыс. рублей;  единственными средствами привести в порядок дела «либо удалиться в деревню, либо единовременно занять крупную сумму денег. Но последний исход почти невозможен в России...». Затем следуют фразы о благодарности и преданности царю, о понимании, «что я не имею  решительно никакого права на благодеяния его величества и что мне невозможно просить  чего-либо». Пушкин прямо не высказывает просьбы о правительственной ссуде, но намекает на нее, на возможное содействие Бенкендорфа: «вам, граф, еще раз вверяю решение моей участи» (867). Бенкендорф познакомил с письмом царя. Тот предложил Пушкину ссуду в 10 тыс. и отпуск на 6 месяцев. Начинаются переговоры. 26 июля новое письмо Бенкендорфу: о том, что из 60 тысяч долгов половина – долги чести, которые  обязательно нужно уплатить; о необходимости вновь прибегнуть «к великодушию государя. Итак, я умоляю его величество оказать мне милость полную и совершенную <..> дав  мне возможность  уплатить эти 30 000 рублей <...> соизволив разрешить мне смотреть на эту сумму как на заем и приказав, следовательно, приостановить выплату мне жалованья впредь до погашения этого долга» (867). И эта  просьба была царем удовлетворена. Начинается переписка с министром финансов Е.Ф. Канкриным по всем денежным вопросам, связанным с  займом. В ходе ее возникает еще ряд просьб, большинство из которых, с разрешения царя,  выполняются, хотя далеко не все. Николай соглашается на ряд выплат Пушкину, но вряд ли испытывает  от этого удовольствие и вряд ли относится к нему с бо'льшим уважением. Подачки 196авторитета не прибавляют.  Раздражение  царя нарастает: Пушкин всё время выкидывает какие-то непонятные, неприятные  «фортели», да еще деньги постоянно клянчит. Создается ощущение,  что поэт не оценил  царской милости. Растет раздражение и у Пушкина, поставленного в жалкое, унизительное положение просителя

    С политической позицией Пушкина, с оценкой его творчества, с вопросом о цензуре всё это прямой связи не имело. Но без учета сказанного нельзя понять проблемы «поэт и царь». А  Николай  ведь был еще и цензором Пушкина. Герцен в «Былом и думах» называл царя «будочником будочников». Можно сказать бы и  «цензором цензоров».

     Важно и то, что посредником между Пушкиным и  Николаем  оказался Бенкендорф. Сухой, ограниченный, честолюбивый, преданный царю карьерист (см Тыркову, 215-16). Он еще в большей степени, чем его патрон, не любил и не понимал литературу, поэзию, просвещение, особенно русскую поэзию и русское просвещение. Помимо прочего, Бенкендорф принадлежал к «немецкой партии», свысока относившейся ко всему русскому. В том числе и к дворянскому светскому обществу, связанному в его сознании с декабристами, с вольномыслием и вольнолюбием, независимым и гордым. К тому же Бенкендорф благоволил Булгарину (с ним можно было не церемониться, чувствовать свое величие, превосходство), искренне считал его крупным писателем: тот высказывал в своих произведениях хорошие воззрения, а большего, по Бенкендорфу, не требовалось (как в басне Крылова: «они немножечко дерут, зато уж в рот хмельного не берут и все с прекрасным поведеньем»). Обострение отношений между Булгариным и Пушкиным было дополнительной причиной недоброжелательства Бенкендорфа. Нужно учитывать, что все отношения Пушкина с императором проходили через призму восприятия Бенкендорфа, которому царь вполне доверял. Через Бенкендорфа, в его преломлении, шло все, что Пушкин передавал царю. Затем таким же образом всё возвращалось обратно, от царя Пушкину. И трудно сказать, как менялись акценты в передаваемом туда и обратно. Кроме этого Бенкендорф почти наверняка нередко комментировал передаваемый царю материал, не в пользу Пушкина. Император, назначая Бенкендорфа посредником между собой и Пушкином, возможно не предвидел в полной мере, в какую страшную ловушку попадает   поэт. Но Пушкину от этого было не легче.

        Несмотря на одобрение стихотворений Пушкина начала 1830-х гг., цензурные столкновения возникали на всём протяжении третьего десятилетия. История со стихотворением «Анчар»: 7 февраля 1832 г. Бенкендорф требует объяснить, почему «Анчар» напечатан в альманахе «Северные цветы» на 1832 г. без высочайшего разрешения. В тот же день Пушкин отвечает, что милость царя (его цензура -ПР) не исключает возможности обращения к цензуре обычной;  он совестился тревожить царя по мелочам, а за последние шесть лет в журналах и альманахах, с  ведома и без ведома императора, беспрепятственно печатались его стихотворения, без малейшего замечания самому Пушкину и цензуре; совестясь беспокоить царя, он даже раза два обращался к Бенкендорфу, «когда цензура недоумевала, и имел счастие найти в Вас более  снисходительности, нежели в ней». Вскоре, 17 февраля 1832 г.,  Бенкендорф передает Пушкину высочайший подарок – «Полное собрание законов Российской империи» в 55 томах (милость,  напоминающая в подтексте: законы необходимо выполнять).

     Бенкендорф требует, чтобы Пушкин  посылал ему стихи, которые он и журналисты захотят печатать (т.е. предлагается уже не царский надзор, а непосредственно цензура Бенкендорфа). 18-24 февраля 1832 г. Пушкин посылает Бенкендорфу, по его требованию,  текст «Анчара» и вновь пишет, что ему всегда было тяжело и совестно «озабочивать царя стихотворными безделицами» (407). В то же время, приводя благовидные предлоги, Пушкин решительно отвергает право Бенкендорфа на цензуру своих произведений. Он мотивирует это тем, что Бенкендорф часто не бывает в Петербурге. Но пишет и о другом, более существенном: «сие представляет разные неудобства <...> Подвергаясь один особой, от Вас единственно зависящей цензуре – я, вопреки права, данного государем, изо всех писателей буду подвержен самой стеснительной цензуре, ибо самым простым образом – 197сия цензура будет смотреть на меня с предубеждением и находить везде тайные применения, allusions и затруднительности –  а обвинения в применениях и подразумениях (так!) не имеют ни границ, ни оправданий, если под словом дерево будут разуметь конституцию, а под словом стрела самодержавие. Осмеливаюсь просить об одной милости: впредь иметь право с мелкими сочинениями своими относиться к обыкновенной цензуре». Письмо (черновик) весьма резкое. Мне неизвестно отослан ли его окончательный вариант и каким он был – ПР (407-408). 

       Запрещение  поэмы «Медный всадник». Двойственое отношение Пушкина к Петру Первому. Работая над его  историей, Пушкин  всё более понимает, что тот не похож на идеальный образ сложившегося мифа: «Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и  кажутся писаны кнутом. Первые были для вечностl