80ГЛАВА ТРЕТЯЯ. «ДОЛЖНО ПОВИНОВАТЬСЯ, А РАССУЖДЕНИЯ

                                    ДЕРЖАТЬ ПРО СЕБЯ».

                                                         «истинно русские охранительные начала

                                                          Православия, Самодержавия и Народности».

                                                          В них «последний якорь нашего спасения

                                                  и верный залог силы и величия нашего отечества».

                                             «В нынешнем положении вещей нельзя не умножать,

                                               где только можно, количество умственных плотин».

                                                                                           (С.С. Уваров)

                                                                                   «Въехал в Глупов на белом коне,

                                                                                   сжег гимназию и упразднил науки»

                                                                                          (М.Е. Салтыков-Щедрин)

 Россия при Николае 1-м. Декабристское восстание и подавление его. Расправы с декабристами. Характеристика Николая. Прирожденные черты. Обусловленность  его действий эпохой. Первые годы его царствования. Новые журналы и альманахи. Цензурный устав 1828-го г. Создание корпуса жандармов, Ш-го отделения. Бенкендорф и его сотрудники: фон Фок, Дубельт. Греч и Булгарин – «братья-разбойники». «Северная пчела». Булгарин и Ш-е отделение. История Полежаева. 1830-е годы. Французская революция. Восстание в Польше. Запрещение «Литературной газеты» Дельвига. Уваров и его теория «официальной народности». Усиление цензурных репрессий. Запрещение журналов: «Европейца» Ив. Киреевского», «Московского телеграфа» Н.Полевого, «Телескопа» Н.Надеждина. Лермонтов и цензура. Никитенко о событиях 1830 – 40-х  гг. Общие меры по усилению цензуры. Конкретные преследования. Проект Н.И. Тургенева по смягчению цензуры.

      В декабре 1825 г. начинается царствование Николая  1-го. Оно длилось долго, около 30 лет, до начала(18 февраля) 1855 г., от декабрьского восстания до Крымской войны. Естественно, за такой продолжительный период произошли многие события, несколько раз обстановка существенно менялась. Можно было бы наметить несколько периодов, как всегда в подобных случаях весьма условных: первый – 1826- 1830-й  гг.; второй – 1830-е гг., третий – 1840-е, четвертый – конец 1840-х – первая половина 1850-х. Итак, – первый период.  У общества, как обычно в начале нового правления, сохраняются еще какие-то надежды.  Утверждены цензурные уставы, 1826 г., «чугунный»,  и почти сразу же, 1828 г., немного помягче. Особо громких цензурных репрессий в эти годы нет. И всё же, не говоря уже о жестокой расправе с декабристами, весьма мрачные перспективы.  Создание Ш-го Отделения. История с Полежаевым. Разные по значимости события, но одинаково зловещие, предвестники мрачного будущего. Затем период 1830-х гг. Революционные события
81во Франции. Польское восстание 1830-го года. Формирование теории «официальной народности». Период наполнен крупными  журнальными репрессиями. Судьба «Литературной газеты»(1830). Прекращение «Европейца» (1832). Запрещение «Московского телеграфа» (1834),  «Телескопа» (1836). Отношения властей (царя) и Пушкина. Период 1840-х гг. Некоторая стабилизация обстановки (в том числе цензурной). Журнально-литературный подъем. Знаменем периода оказывается  Белинский. И наконец 1848-1855 гг.  Революционные события в Европе. Петрашевцы. Эпоха цензурного террора.

Материал эпохи царствования Николая 1 слишком объемен. Вряд ли его следует втискивать в рамки одной главы. Думается, целесообразно разбить  его на три части.

В  первой  дать общий обзор эпохи Николая 1. Во второй остановиться на отношениях власти (Николая) и Пушкина. В третьей рассказать о    времени цензурного террора. Это в какой-то степени нарушит хронологическую последовательность, но во многом будет оправдано композиционными соображениями.

              Особенности эпохи, восприятие европейских революционных событий начала 1830-х и конца 1840-х гг., внутренняя политика, вызванная этими событиями, во многом определялось  личностью  Николая. Историк С.М. Соловьев давал ему такую характеристику:  Николай – деспот по природе. У него инстинктивное отвращение ко всякому движению, выраженному свободно и самостоятельно. Он любил лишь одно движение – бездушное движение войсковых масс, где все подчиняется команде. Страшный «нивелировщик», царь ненавидел и преследовал людей, выделяющихся из общего уровня. Рассказ Никитенко о посещении царем одной из петербургских  гимназий. Лучший по поведению и успехам ученик, внимательно слушая учителя,  сидел, облокотившись на стол. Царь счел это нарушением дисциплины;  приказал попечителю уволить учителя (Турчанинова); затем царь посетил урок Священного писания, и здесь один мальчик сидел, прислонясь к заднему столу; Николай сделал священнику выговор,  тот не побоялся  с почтением ответить: Государь, я обращаю более внимания на то, как они слушают мои наставления, нежели на то, как они сидят. В итоге попечитель, К.М. Бороздин (друг и покровитель Никитенко, правителя канцелярии попечителя) вынужден подать в отставку (129). Инстинктивная ненависть к просвещению. Требование:  «не рассуждать!» Всё напоказ: лишь бы было всё хорошо на поверхности.  Мало образован  (не готовили в цари). Г.-Ф.Паррот, физик, ректор Дерптского  университета, писал Николаю: вы меньше препятствуете вывозу наличных денег, чем ввозу образования. Естественно, Николай не признавал свободы и независимости литературы. Она должна быть верной и покорной служанкой его режима. Писатель – чиновник, занимающийся между прочим литературой.

          Но дело не только в характере Николая. Его царствование слишком уж густо насыщено неприятными с  точки зрения императора событиями: декабристское восстание, революционные события в Европе (две революции), восстание в Польше, петрашевцы. Это могло напугать любого царя, с любым характером. Отсюда стремление всеми мерами обезопасить себя от потрясений,  укрепить престол, русское самодержавие. 

     К тому же не только Николай, но и его окружение, правительство,  даже не самые реакционные министры, являлись сторонниками «крутых мер», в том числе в
82отношении к литературе.  Да и общество, насколько о нем можно было говорить, считало   оправданными, а иногда и слишком либеральными подобные меры. Один из историков цензуры, Скабичевский,  считает ошибочным мнение, что общество вело борьбу с  правительством, что было два противостоящих лагеря. Такое мнение высказывал Герцен, позднее его повторял Ленин. Оно стало господствующим в советской исторической и литературной науках. В нем есть рациональное зерно, но есть оно и во мнении Скабичевского,  исследователей, пессимистически оценивающих развитие русского общества. Скабичевский приводит случаи, когда представители власти, цензоры иногда более либерально относились к литературе, чем некоторые писатели, ученые. Упрощенность взгляда, что правительство всегда давило, преследовало литературу, рвущуюся вперед, к прогрессу. Пушкин признавал необходимость цензуры («Послание цензору», «Путешествие из Москвы в Петербург»), оправдывал запрещение  «Московского телеграфа». Многие писатели николаевского времени сами были цензорами,  не всегда либеральными (Сенковский, Вяземский, Глинка, Тютчев, Никитенко, Гончаров и др.). Условия создавали крепостные души и умы. И наоборот: иногда в структурах власти появлялись люди, мыслящие далеко не официально. Довольно широко в обществе был распространен взгляд о необходимости цензуры, добровольного ее принятия, поддержке, иногда вплоть до доносов. Доносчиков-литераторов оказалось довольно много. Среди них – относительно порядочных людей. Дело не сводится даже к тому, что свобода слова понималась слишком узко. Всё, выходившее за рамки официальной точки зрения, воспринималось как недопустимое нарушение. По словам публициста и критика М.С.Ольминского, цитируемых Лемке, борьба дворянских и демократических тенденций, подавление общественного движения относится не только (столько) к высшему правительству, сколько к так называемому обществу, которое «притеснительнее» правительства. Оценка Ольминского несколько прямолинейна и социологична, но во многом верна. Аналогичную точку зрения высказывал и Чаадаев, считавший, что толчок в сторону реакционного движения обычно  идет снизу, а не сверху. Большинство общества видит в критическом отношении к существующему только хулу, непозволительное своеволие и вольнодумство. Увы! Подобные размышления могут относиться не только к николаевскому времени. Конечно, речь идет не об оправдании действий властей.  Но и люди, составляющие общество, в большинстве «хороши».

            Вернемся к Николаю 1. О нем вряд ли можно сказать, в отличие от Александра 1, что он был сначала  либеральным. Уже расправа над декабристами свидетельствовала об этом. И все же в первые 2-3 года, в начале его царствования, как мы упоминали,  еще сохранялись какие-то надежды. Некоторые основания для таких надежд имелись. Сравнительно легко еще разрешалось издание новых  журналов и альманахов. В 1826-1830 гг. их появилось около 45. Самый значительный, пожалуй, журнал (в 1829 г. альманах) «Московский вестник» Погодина (1827-1830).   Создан группой любомудров (Д.В. Веневитиновым, М.П. Погодиным, братьями И.В. и П.В. Киреевскими, А.С.Хомяковым, С.П.Шевыревым и др.) для литературной борьбы с изданиями Булгарина-Греча и Н.Полевого. В журнале активно сотрудничал Пушкин, поместивший там более 20 стихотворений, отрывки из «Евгения Онегина», из  «Графа Нулина», «Сцену из Фауста» и др. Печатал свои стихи и переводы из Гете Веневитинов. Публиковались произведения Шевырева, Хомякова. В журнале принимали участие Н.М.Языков, Е.А.                  
    83Баратынский, Д.В.Давыдов. К концу 1828 г. редакционный кружок  «Московского вестника» распался. Пушкин не смог стать руководителем журнала и привлечь к сотрудничеству своих единомышленников. Журнал сделался единоличным изданием Погодина, который публиковал в нем узкоспециальные исторические статьи, архивные материалы. Он и ранее не делал ставки на массового читателя,  ориентировался на узкий круг просвещенных «любителей изящного». Журнал не был популярным, избегал обсуждения общественно-политических проблем. Но, несмотря на это,  он подвергался цензурным репрессиям.

    Среди изданий, начавших выходить на рубеже 1820 - 1830-х гг., стоит, пожалуй, упомянуть ежегодный альманах М.А.Максимовича «Денница»  (1830-1834 г. Всего три номера). В нем публиковались  хорошие стихи (Пушкина, Баратынского, Веневитинова, Вяземского, Дельвига, Тютчева). Статья, помещеная в «Денница»,   И. В. Киреевского «Обозрение русской словесности  1829 года»  вызвала высокую оценку Пушкина. Кратко упомянув, что в альманахе мы «встречаем имена известнейших из наших писателей», Пушкин остальную часть своей заметки посвящает довольно подробному сочувственному анализу содержания этой статьи,  заканчивавшейся словами: «у нас еще нет литературы», но выражавшей надежду на будущее. Процитировав Киреевского, Пушкин завершает свою заметку так: «Мы улыбнулись, прочитав сей меланхолический эпилог. Но заметим г-ну Киреевскому, что там, где двадцатитрехлетний критик мог написать столь занимательное, столь красноречивое ''Обозрение словесности'', там есть словесность – и время зрелости оной уже недалеко» (118-19). И к этому изданию придиралась цензура: том на 1830 г. был сначала арестован (позже его все же разрешили).

   Следует отметить и «Литературную газету» А.А.Дельвига (1830-1831), выходившую в Петербурге  раз в 5 дней (всего 109 номеров). После № 64 редактора, Дельвига, вынуждены были заменить О.М.Сомовым. Ближайшее участие в организации и редактировании газеты принимали Пушкин и Вяземский (о ней см. далее).

   Главное Управление Цензуры, высшая цензурная инстанция, тогда еще принимало  во внимание жалобы авторов. Иногда проявляли либерализм и цензоры. Так, например, цензор  О.И. Сенковский, по поводу статьи «Искусство брать взятки», предназначенной для публикации в « Литературной газете», высказал мнение , что она не имеет конкретного адресата, что в ней высказана общая мысль, применимая ко всем странам. Главное Управление... согласилось с Сенковским и статья не была запрещена.

    В какой-то степени как относительный либерализм нового царя можно расценить       принятие цензурного устава 1828 г. Устав 1826 г. только-только принят. Николай 1 –   отнюдь не сторонник свободы печати, даже в первые годы царствования. К тому же он напуган восстанием декабристов. И всё же царь сумел понять несостоятельность «чугунного устава». Когда в 1827 г. министр внутренних дел В.С.Ланской, составляющий устав для цензуры иностранных книг, попросил у царя разрешения отступать от правил устава 1826 г., Николай повелел не только не держаться их, но подвергнуть весь устав подробному пересмотру. Для этого создается специальная комиссия. В нее входят генерал-адъютант Васильчиков, гр. Нессельроде, Бенкендорф, Уваров, Дашков, Ланской (а Шишков, министр просвещения, которого дело цензуры касались в первую очередь, не входит: знак немилости царя). К концу 1827 г. комиссия подготовила проект нового устава,

          84который в Государственный Совет внес уже новый министр просвещения, князь К.А.Ливен. К этому времени Шишков отправлен в отставку (25 апреля 1828 г.),  хотя он  продолжает оставаться членом Государственного Совета и президентом Академии Наук. Князь Ливен до своего назначения министром 11 лет (с начала 1817 г.) был попечителем Дерптского учебного округа, членом Главного Правления   училищ. Опыт работы в министерстве просвещения у него имелся немалый. Знали его и при дворе. Его мать – воспитательница младших детей  императора Павла, в том числе нового царя Николая Павловича. Как Петрушу Гринева, в три года Ливена записали на военную службу. Выросши он стал военным, участвовал в ряде кампаний. Личность не очень яркая, но и не  реакционная. Вполне подходил как переходная фигура. Искренне религиозный и нравственный человек. В свое время выступал против Магницкого (голосовал в Главном Правлении училищ против ряда его мракобесных предложений) и против Шишкова (его планов переделки университетского устава). Ливен –  сторонник устава 1803-1804 г., довольно либерального, ненавистного деятелям последних лет царствования Александра. Не слишком держится за свое место министра. Не карьерист (он оставался на посту министра до назначения в 1833 г. Уварова). Да и с Бенкендорфом Ливен ведет себя более независимо, чем Шишков. В целом он сочувствовал программе Бенкендорфа в отношении цензуры, но считал, что нужно ориентироваться на закон, а не на Ш отделение. Впрочем, у Ливена и Бенкендорфа были и родственные связи: брат Ливена  женат на сестре Бенкендорфа. За время управления министерством просвещения ничего особенного Ливен не совершил, ни крайне реакционного, ни прогрессивного. Уже это – благо. Позднее Уваров, делавший карьеру, в докладе царю резко осудил состояние дел в министерстве просвещения. Что-то и на самом деле давало основание для подобных заключений, что-то было явно сгущено. 18 марта 1833 г. Ливен подал в отставку, по  причине «расстроенного здоровья».

      Новый цензурный устав был утвержден 22 апреля 1828 г   Ливен в подготовке его участия не принимал. Для этого, как мы говорили, создана особая комиссия.

   Устав более мягкий, чем устав Шишкова. Он ориентирован на опыт Западной Европы, где уже с конца ХУШ - начала Х1Х в.  стали меняться задачи цензуры: не доставление обществу полезных книг, а пресечение вредных. Именно отказ от положительного влияния на общество определяет направленность устава 1828 г., его отличие от «чугунного устава». И это не так мало. Согласно  новому уставу цензура не должна давать какого-либо направления литературе и общественному мнению, а только  ограничиваться  запрещением  печатать и продавать книги, вредящие вере, престолу, добрым нравам, личной чести граждан. Цензура уподобляется таможне, которая не производит добротных товаров, но наблюдает, чтобы не ввозились товары плохие, запрещенные, а лишь те, которые дозволены (такое сравнение дают составители устава). Отсюда меняются и обязанности цензоров: они не должны судить о достоинствах и недостатках, о достоверности или недостоверности содержания, а отвечать только на вопрос: вредна книга или нет?  Вся деятельность цензуры, по мнению членов комиссии, ограничивается ответом на этот вопрос;  такой подход полезен для авторов, способствует успехам подлинного просвещения, ограничивает произвол цензоров, но и дает возможность запрещать всякую вредную книгу на основании закона, не вступая в пререкания с автором.

    В отличие от предыдущего,  новый устав предписывает руководствоваться только явным смыслом (параграф 6): брать «всегда за основание явный смысл речи, не
85дозволяя себе произвольного толкования оной в дурную сторону», «не делать привязки к словам и отдельным выражениям», «не входить в разбор справедливости или неосновательности  частных мнений и суждений писателя» (параграф15). Устав предписывал не обращать внимания на ошибки авторов в слоге, в литературном отношении. Дозволялось высказывать суждения о книгах, театральных представлениях, зрелищах, о различных улучшениях, новых общественных зданиях (параграф 12). Уже существующие периодические издания могли быть запрещены только по высочайшему повелению (параграф 17). Периодические издания по словесности, наукам, искусству разрешались Главным Управлением, а не царем (параграф16). Всё это являлось довольно существенным улучшением.

          Упрощена и структура руководства цензурой.  Последняя входит, как и ранее, в министерство просвещения. Высшая  инстанция – Главное Управление Цензуры, подчиненное министру народного просвещения. Главное Управление состоит из президентов академий наук и художеств, товарища министра народного просвещения, управляющего Ш отделением собственной его величества императорской канцелярии, попечителя Санкт-Петербургского  учебного округа, нескольких чиновников разных министерств. Главному Управлению подчиняются цензурные комитеты в Петербурге, Москве, Риге, Вильне, Киеве, Одессе, Тифлисе, которые состоят из цензоров, под председательством попечителя учебного округа. Сохраняется цензура Синода. Появляется особая иностранная цензура.

         Вообще устав 1828 г. положил начало множественности цензур. Известия об августейших особах, придворных приемах, праздниках передаются  на рассмотрение министерства Двора (параграф 9). Иностранные книги – цензуре иностранной, при почтовом ведомстве. Военные известия – цензуре при  Главном штабе (позднее создана особая цензура, которая отменена в 1858 г.). Она же контролирует военную газету «Русский инвалид». Периодические издания в приграничных областях (Прибалтийской, Виленской, Гродненской, Новороссийской) –  цензуре начальников губерний. Медицинские журналы  и книги, помимо общей цензуры, должны быть одобрены  медицинскими академиями или медицинскими факультетами университетов. «Сенатские ведомости» – цензуре Сената. «Санкт-Петербургские ведомости» – цензуре министерства иностранных дел. Афиши и объявления – цензуре полиции, т.е. министерству внутренних дел.  Драматические произведения –  цензуре Ш отделения. Позднее цензура все более дробилась по ведомствам. Министерства и другие инстанции стали требовать на просмотр всё, что их как-то касалось. При этом компетенции цензур нередко переплетались.

    Осенью 1828 г. молодой А.В. Никитенко, позднее известный либеральный цензор, профессор, писатель, мемуарист, принимает участие в  составлении примечаний к цензурному уставу. Он, видимо, уточнял общие указания применительно к повседневной цензурной практике. В целом устав 1828 г. Никитенко нравится. Он и в дальнейшем остается его сторонником (477-8). По мнению Никитенко, устав одушевлен желанием отечеству благоденствия с помощью просвещения, развитие которого невозможно без благоразумной свободы мыслей. Никитенко отмечает, что многие «гасители света», враги просвещения недовольны уставом: уже возникли жалобы на  его излишний либерализм, предоставляемую им чрезмерную свободу мысли. В работе над примечаниями многое пришлось смягчить (о сатирических сочинениях на пороки духовенства). В 1829 г., вновь с похвалой отзываясь об уставе, Никитенко пишет, что он свидетельствует о добрых намерениях царя, решает вопрос
86«Полезно ли России просвещение?» и решает его положительно. Но при этом Никитенко прозорливо добавляет: это в теории, а как будет на практике – увидим (85). Никитенко оказался пророком: из его дальнейших дневниковых записей видно, что опасения были не напрасны. И всё же устав не столь уж плох.

        Но уже в первые годы царствования Николая  создаются корпус жандармов, Ш отделение. Они на долгие годы определили дальнейшую судьбу многих русских людей, русской литературы, мысли. Идея создания жандармского корпуса возникла в зародыше давно, еще у Павла. Позднее, уже при Александре1, создано два тайных комитета: высшей полиции и охраны общественной безопасности (1805, 1807 гг.). В начале 1821 г., после бунта в Семеновском полку (1820),  создана тайная военная полиция. После событий 14 декабря, пережитого Николаем ужаса, у него всё более зреет мысль о необходимости упрочить будущее, пресечь возможность повторения подобных потрясений. Идея создания всеохватывающего тайного надзора,  который заодно можно использовать  для борьбы с различными злоупотреблениями властей. Во главе такого надзора  поставлен Бенкендорф. Еще в начале 1820-х гг. он подавал Александру   записку, предупреждая о готовящемся заговоре,  о тайных обществах (она  дается в приложениях к книге Лемке «Николаевские жандармы...»).  А.Х.Бенкендорф как раз вернулся в это время из Парижа, где служил при русском посольстве. Он предлагал Александру создать тайную полицию по образцу французской жандармерии. После вступления на престол Николая Бенкендорф, кое-что изменив и подправив, подал ему свой проект. Тот передал  его на рассмотрение  начальнику Главного штаба фельдмаршалу И.И. Дибичу и петербургскому генерал-губернатору П.А.Толстому, имевших большое влияние на царя. (Лем. 12-13). Они, видимо, возражали против проекта.

       Тем не менее 25 июня 1826 г. (день рождения Николая; преподнес сам себе подарочек - ПР) появился указ об основании Ш отделения,  жандармской полиции, как отдельного, независимого учреждения, шефом которого назначен Бенкендорф. Именно не министерство, а Ш отделение собственной его императорского величества канцелярии. Это придавало особую значимость Ш отделению, подчиняло его непосредственно царю, без всяких промежуточных инстанций. Формируется и корпус жандармской полиции. 28 апреля 1827 г. утверждено положение о корпусе жандармов, его статусе. Круг деятельности  Ш отделения оказывался чрезвычайно широким, но прямо не говорилось об его участии в делах цензуры. Исследователь М.Лемке считает, что эта роль подразумевалась сама собой. Она была настолько велика, что многие  полагали: цензура и формально находится в ведении Ш отделения. На самом деле перед ним ставилась задача более широкая:  охрана устоев государственной жизни. Но цензура, как нечто частное, в такую задачу действительно входила. Бенкендорф стал как бы первым министром, а  остальные  должны были принимать к исполнению его распоряжения. В том числе цензура.

     Бенкендорф считал, что чуть ли не все русские подданные – потенциальные злоумышленники. Большое внимание уделял он всякого рода кружкам, отдельным «подозрительным личностям». Под контролем Ш отделения оказалась вся Россия. Рассказ о платке, который Николай, определяя задачи Ш отделения, вручил Бенкендорфу для утирания слез вдов и сирот, видимо, легенда. Но в инструкции много места  уделено борьбе с злоупотреблениями всякого рода, в том числе местными, с нарушениями законов, с произволом сильных лиц и пр.

87Учредители Ш отделения стремились скрыть его истинный замысел, привлечь к работе людей достойных, пользующихся общественным доверием. Речь шла о благородных чувствах и правилах, которые  должны вести к приобретению уважения всех сословий к новому учреждению. Говорилось о чиновниках, получивших возможность, при  посредстве Ш отделения, донести глас страждущих  до царя: такой путь – кратчайший путь к царскому покровительству. Предполагалось вербовать многочисленных сотрудников, ибо всякий гражданин, любящий отечество, правду, спокойствие станет вам ( работникам Ш отделения -ПР) помогать. Предлагалось сообщать о бедных чиновниках, для оказания им возможного пособия. Т.е. планировалось создание многочисленной армии своего рода «осведомителей». В такой привлекательной упаковке подавалось  возрождение, по существу, тайной полиции, уничтоженной Петром Ш,  затем Александром 1.        

    Краткие сведения о главе этой армии, Бенкендорфе. Обычно о нем знают только то, что он был главным гебешником своего времени, что верно, но биографии его не исчерпывает.  В 1813-1815 гг., во время войны с Наполеоном, Бенкендорф – боевой генерал. Потом начальник штаба Гвардейского корпуса. Александр к нему холоден. После 14-16 декабря 1825 г. он приближен к новому царю. Принимает непосредственное участие в подавлении восстания, командует войсками на Васильевском острове. Играет видную роль в следственной комиссии по делу декабристов (внешние приличия, но крайняя жестокость; настаивал на смертельном приговоре зачинщикам). Присутствовал лично при казни. Позднее рассказывал об этом, не скрывал, не стыдися. Николай ему благодарен, как одному из тех, кто проявил верность в  решающую минуту. В декабре 1826 г. Бенкендорф становится сенатором. Щедро  наделен  земельными угодьями.  Барон Корф вспоминал о нем: отрицательно-добрый, верен и предан царю, не имея личной воли и взгляда; без знания дела, без охоты к занятиям; его именем совершено много зла. Довольно невежественный. Анекдоты о нем. Николай его любил и верил ему. В 1837 г., во время  болезни Бенкендорфа, целые часы просиживал у его кровати, плакал. До болезни он –  неизменный спутник  царя во всех его поездках, путешествиях, обычно занимал соседнее место в коляске. Герцен о нем в «Былом и думах». Обскурант. Считал вредными для России просвещение, русскую литературу; последнюю, по его мнению, хорошо бы вообще упразднить. Его правило: не нужно торопиться. 

      Первый его помощник М.Я. фон Фок –  директор канцелярии. По общему мнению, человек образованный и светский, имевший связи в высшем обществе Петербурга. Умен, прекрасный работник. Умер в 1831 г. Положительный отзыв о нем Пушкина. Старался вербовать остальных сотрудников из порядочных людей, из высшего общества, возможно, всерьез принимая намерения Николая, может быть, в то время и искренние (там будут лучшие фамилии). В то же время усердно выполнял обязанности жандармского надзора, руководил политическим сыском.

     Между тем цензура по-прежнему остается в министерстве просвещения, хотя Ш отделение всё более вмешивается в ее дела. Оно не предупреждает авторов, редакции о своем вмешательстве, не несет никакой ответственности. Рассматривает только уже вышедшие книги и журналы. Но выносит о них свои решения, определяющие их судьбу, судьбу авторов и пропустивших эти книги цензоров. Т.е. по сути уже с конца 1820-х годов появляется сочетание двух цензур: предварительной и карательной. Постепенно Ш отделение набирает силу. Вместо уволенного А.Н. Мордвинова, пропустившего портрет  Бестужева,  начальником штаба корпуса жандармов
88(управляющим) назначен Л. В. Дубельт. Несколько слов о нем: Мать – похищенная испанская принцесса. Жена –  племянница известного адмирала Н.С. Мордвинова, единственного из членов следственной комиссии по делу декабристов, высказавшегося против смертного приговора. До прихода в  Ш отделение слывет либералом. Греч отзывался о Дубельте: член масонской ложи, один из первых «крикунов-либералов» Южной армии. Участник Отечественной войны. После декабрьского восстания, по словам Греча, многие спрашивали: почему не арестовывают  Дубельта? В 1829 г. отставка с поста командира полка (поспорил с  командиром дивизии). С 1830 г. работа в жандармском корпусе. Его жена  возражала: не будь жандармом. Дубельт успокаивает её, говорит, что идет туда с самыми высокими и благородными стремлениями. Достоевский называл Дубельта «преприятным человеком» (впечатление от допросов по делу Петрашевского). Иное ощущение у В.А. Кокорева. Дубельт спросил его о впечатлении от свидания с ним. Кокорев сравнил себя с укротителем Замом, входящим в клетку со львом.

   Жуковский пишет о Дубельте :

                Быть может, он не всем угоден,

                Ведь это общий наш удел,

                Но добр он, честен, благороден,

               Вот перечень его всех дел

   Необычный характер. Презрение к агентам. Выдает вознаграждение им, кратное трем  (т.е. 30 сребреников Иуды). Пощечины агентам, занимающимся клеветой. Но это поза, возможно, для самооправдания, а не суть. Его высоко ценил Бенкендорф, плакал при  отъезде Дубельта за границу. Ловелас. По слухам, выполнял и интимные поручения своего шефа.  Репутация неподкупной честности. Сам Николай убедился, что Дубельта нелегко поймать на взятках. Даже сказал, что у него нет такого  количества денег, чтобы подкупить Дубельта (см. «Никол. Жанд». 120-26).  

   В 1830-е гг. Ш отделение становится верховным надзирателем и вершителем по всем цензурным делам. Знаменательно, что Бенкендорф входит в состав комиссии по составлению цензурного устава 1828 г. Он добивается, чтобы ему неофициально  подчинили театральную цензуру, что и было сделано. Театральные постановки  находились под его личным надзором. А в 1832 г. (пров!) он ввел своего представителя, управляющего Ш отделением Мордвинова, в состав Главного Управления цензуры. Ш отделение приказывает, чтобы типографщики доставляли ему по одному экземпляру всех  издаваемых сочинений. В том же распоряжении цензорам было велено, чтобы они, если к ним попадет сочинение, проповедующее безбожие  или  нарушение обязанностей верноподданного, сразу сообщали об этом высшему начальству, для установления за виновными надзора или преданию их суду. Уже в конце 20-х гг. Бенкендорф просит  распоряжения царя о доставке в Ш отделение по одному экземпляру всех журналов и листов, чтобы удобнее наблюдать за направлением периодики, предотвращать неблагоприятные впечатления и толки. Царь соглашается на это.

      В марте 1837 г. тяжелая болезнь Бенкендорфа. Жизнь его на волоске. Может быть, отчасти симуляция: чтобы сгладить общественное негодование и недовольство царя в связи со смертью Пушкина. Примерно в то же время изменение статуса Ш
89отделения. С ним слит корпус жандармов. Дубельт становится управляющим нового объединенного  учреждения. Бенкендорф –  главноуправляющим.

       Иногда Ш отделение выступало своеобразным защитником писателей определенного рода, когда речь шла об авторах, которым оно по тем или другим причинам покровительствовало. Так Бенкендорф посылает запрос Шишкову, спрашивая, почему цензура запретила стихи, присланные автором-офицером и одобренные Бенкендорфом (стихотворение некоего Анненкова «Война в Персии»). Шишкову приходится оправдываться.        

    Бенкендорф предлагает некоторым писателям (в том числе М.Н.Загоскину) дать материал для альманаха своего адъютанта, В.А. Владиславлева, «Утренняя заря» (1839-1844),собирающего средства для основания детской больницы. Видимо, предложение было равносильно распоряжению. Загоскин дает для  второго тома альманаха (на 1840 г.) рассказ «Нескучное». Белинский с похвалой отзывается об альманахе. Там участвовали известные писатели. Альманах действительно заслуживал похвалы. Если и другие материалы  добывались так же, как в  случае с Загскиным, это и не удивительно. Осложнять отношения с Бенкендорфом не рекомендовалось, а выгоду  от выполненной просьбы при случае можно было извлечь. Так, например, Бенкендорф предлагал Загоскину службу в Ш-м отделении. 

      В бумагах Греча сохранилась переписка с Дубельтом  по поводу  статьи для «Северной пчелы». Дубельт посылает эту статью по распоряжению шефа Ш отделения вместе со своей запиской. По его словам, Бенкендорф просит статью, «если можно, напечатать». В ней высказывалось удивление по поводу выпадов  «Северной пчелы» в адрес прибалтов: они де не одушевлены  истинной любовью к царю:  «Вы немцы! Вы не любите Вашего Монарха!» Автор  статьи, присланной Бенкендорфом, опровергает такие выпады. Он напоминает о войне с Наполеоном, когда дворяне и другие жители Прибалтики, как и остальные русские, жертвовали своим состоянием и жизнью; «Никогда жители остзейских провинций не заслуживали такого обидного упрека»;  они всегда «отличались и теперь отличаются преданностью к престолу»; в том числе и в высших сферах. В конце автор высказывает  уверенность, что Греч наверняка уже осознал неосновательность напечатанных суждений о Прибалтике и отречется от них.  В  бумагах Греча сохранилась статья-оправдание. В ней  цитаты из упоминаемых автором- прибалтом материалов о Прибалтике: в этих материалах, дескать, есть не только критические высказывания, но и похвалы  . Бенкендорф  не возражает против того, чтобы  обе статьи, автора из Прибалтики и Греча, были опубликованы в «Северной пчеле». Но обе в ней так и не появились. Видимо, решили, что привлекать внимание к острой проблеме не стоит.

Самый характерный пример сотрудничества литературы и Ш отделения – Ф.В.Булгарин (о нем в последнее время появилось довольно много литературы; весной 07 г. в Тартуском университете Т.Д. Кузовкина защитила докторскую диссертацию «Феномен Булгарина: проблема литературной тактики» -ПР). Не ставя задачи полностью охарактеризовать  деятельность Булгарина, приведу лишь несколько эпизодов, связанных с ним. Для этого необходимо  вернуться к предшествующему времени, к деятельности Шишкова. У последнего в деле подготовки нового цензурного  устава оказался соперник – Булгарин. Он был связан с многими из декабристов. Приходилось спешно замаливать грехи, снять с себя подозрения, заслужить прощение властей. Примерно с этого времени начинается
90связь Булгарина с жандармами и с ведомствами, занимающимися цензурой. Весной 1826 г. он подает А.Н.Потапову (дежурному генералу Главного штаба) записку «О цензуре в России и о книгопечатании вообще», с условием, что имя автора не будет известно Шишкову, министру просвещения (376). Булгарин и ранее составлял записки по более частным вопросам, но в записке Потапову он приводил не отдельные соображения, а подал обширный проект своего цензурного устава. Здесь шла речь о  пользе управления общественным мнением:  правительство должно взять на себя эту обязанность, не предоставляя печать «на волю людей злонамеренных» (378). Булгарин делит людей на 3 группы: богатые и знатные; среднее состояние; нижнее состояние. Особняком он ставит ученых и литераторов. Первую группу, по его словам, воспитывают французские гувернеры, которые учат только иностранным языкам, дают поверхностное образование; их воспитанники смотрят на всё французскими глазами, судят обо всем на французский манер; для них характерны честолюбие, оскорбленное самолюбие, самонадеянность, склонность к проповеди правил, вредных  для правительства и их самих. Правительству легко истребить влияние таких людей на общественное мнение и даже подчинить их общепринятым взглядам при помощи приверженных  властям писателей (378).  Таких писателей, истинных литераторов, которые могли бы это сделать, к нашему стыду, тоже мало. Тем не менее, всякий писатель пользуется определенным влиянием. Поэтому бесполезно раздражать их; лучше привязать их к себе ласковым обхождением, разрешить писать о безделицах (театр и т.п.); главное – дать деятельность их уму, обращать внимание на предметы, избранные самим правительством. Это для истинно просвещенных  людей. Для всех  же вместе  надо иметь какую-либо маловажную цель (тот же театр). Долго запрещали писать о театре (разрешено только в 1828 г. -ПР) и молодые люди стали толковать о политике, жаловаться на правительство; именно такой запрет увлек «многих юношей в бездну преступления и в тайные общества» (378).  Знаменательно,  что о  лицах первой группы, молодых дворянах, людях светского круга, их недостатках Булгарин пишет довольно резко, примерно то же, в чем обвиняли в начале 1820-х гг. молодого Пушкина, питомцев Царскосельского лицея.

      Вторая группа – среднее состояние: небогатые дворяне, приказные, богатые купцы, промышленники, частью мещане. Они очень нетребовательны в области чтения. Не нужно много усилий, чтобы стать их любимцем. Имеется два средства завоевать их поддержку: справедливость и некоторая гласность. Можно привлечь их к трону  одной только тенью свободы; здесь нужна гласность, вдохновляемая самим правительством; «совершенное безмолвие порождает недовольство и заставляет подразумевать слабость, неограниченная гласность порождает своеволие» (379).

     Третяя группа –  нижнее состояние: мелкие подьячие, грамотные крестьяне, мещане, деревенское духовенство, раскольники. Ими можно управлять магическим жезлом «матушка Россия».

         Булгарин пишет о недостатках современной цензуры. Каждое слово его Записки – донос на Шишкова. Булгарин  указывает на его бездеятельность, неумелость (тот помог ему основать «Северную пчелу», поддерживал другие его издания; вот Булгарин и «отблагодарил» своего покровителя). Цензура, по мнению Булгарина, нужна, чтобы препятствовать распространению идей, вредных вере, нравственности, существующему образу правления; она должна пресекать  личности 91(т.е. нападки на известных  лиц ?- ПР). Неискусными мерами она не достигала цели,  не приносила никакой пользы, только раздражала умы и вредила правительству. Булгарин подробно перечисляет недостатки существующей цензуры в различных сферах ее деятельности: в отношении к вере (не препятствовала в должной мере распространению сект), в отношении к правительству (запрещала писать не только против правительства, но и вообще о нем, даже в пользу его), в отношении нравственности (пропускала самое соблазнительное, запрещала невинное, придиралась к словам, а не к сути), в отношении личности (запрещала изображение высокопоставленных лиц, нарисованных в самых прекрасных красках) (381). О недостатках цензуры в отношении нравственности и личности написано короче и слабее, но о вере, властях, правительстве подробно и с пафосом. 

               Булгарин предлагает цензуру пьес и журналов передать из министерства просвещения в министерство внутренних дел, так как они имеют «обширный круг зрителей и читателей, скорее и сильнее действуют на умы и общее мнение» (382). Неглупые соображения,   целиком определенные желанием выслужиться.

        Потапов, получив записку Булгарина, передал ее Начальнику Главного штаба И.И.Дибичу. Тот спросил, можно ли показать ее Шишкову, работающему над цензурным уставом. Булгарин перетрусил, умолял не делать этого. Дибич его успокоил: можно переписать записку и передать, не объявляя, кто автор. Записку отправили Шишкову, с надписью, что царь, прочитав ее, желает знать его мнение. Таким образом, Булгарин зарекомендовал себя в самых высших сферах как человек полезный и благонамеренный.  Дибич отзывался о нем: «Я бы желал видеть этого Булгарина; если он человек, желающий добра и умен, то долг службы ему открыть дорогу и простить прошедшее...» (382, 385). Последние слова свидетельствуют, что  опасения Булгарина по поводу ответственности за его связи с декабристами  имели основания.

     Что же касается Записки,  то ничего особенно  оригинального в ней не было. Не пахло в ней и никаким либерализмом, несмотря на указания  ошибок современной цензуры.   Любопытно, что через 36 лет  министр внутренних дел Валуев высказывал по поводу цензуры мнения, отчасти похожие на предложения Булгарина.

      В конце 1826 г,  вскоре после вступления в должность Бенкендорфа,   Булгарин познакомился с ним (через фон Фока) и  высказал желание поступить на службу. Он приглянулся шефу Ш отделения, который и позднее считал его  крупным писателям,  имеющим общественный авторитет. О желании Булгарина доложено (видимо, с соответствующими рекомендациями) царю. Бенкендорф, упоминая об его заслугах перед литературой, писал о  распоряжении императора причислить Булгарина  к  министерству просвещения. Служил он не слишком успешно.  Шишков не дал  Булгарину определенной должности; он числился чиновником особых поручений (383). В 1831 г., по болезни, он отправляется в отпуск, в Дерпт, на несколько месяцев. Затем Булгарин просит продлить ему срок отпуска, но новый   министр  просвещения, Ливен, в просьбе отказывает. Царь утверждает отказ. Осенью того же года Булгарин  уволен в отставку.  Надеется, что при отставке, за выслугу лет, ему дадут чин надворного советника (УП  класса, до этого имел чин УШ класса, коллежского ассесора, на чин выше титулярного советника, не слишком-то преуспел на службе). Ливен считает, что Булгарин чина УП класса не заслужил. 15 декабря 1831 г. Бенкендорф попробовал вступиться за Булгарина, отправил письмо Ливену об его заслугах не в области просвещения, а по другому ведомству: «все поручения 92он выполнял с отличным усердием» (386). Глава Ш отделения просит не препятствовать в получении Булгариным чина. Ливен упорствует, справедливо считая, что заслуги, упоминаемые Бенкендорфом, не  касаются министерства просвещения. Дело поступает в Комитет министров, который согласился с Ливеном  (Булгарина не любили).  (см. Барсуков. Ш. 235-8;390,392,395. Белинский, Герцен. и др. о Булгарине. Лемке. .  «Николаевсие жандармы...», с.354-55, 892-94) .

  Столкновения Булгарина с дерптскими студентами. Наглое поведение  его. В  Дерпте он разыгрывал роль «пламенного борца за русский народ», старого солдата, проливавшего свою кровь. Когда Дельвиг вызвал его на дуэль, Булгарин отказался, сказав при этом, что он видел больше крови, чем Дельвиг чернил. В Дерпте, приняв рюмку, другую, любил похвастать: вот сколько может съесть и выпить русский солдат. Ругал немчуру, говаривал, что на Рейне «скоро будет развеваться российский флаг». Немецкие профессора иронически посмеивались; «однажды в подпитии Булгарин ляпнул что-то и про немецкое студенчество, но был моментально проучен: корпорация устроила ночью у его дачи ''кошачий концерт''. Испуганный Булгарин в ночном колпаке просил извинения у студентов». Подло нападал в «Северной пчеле» на известного врача, педагога Н.И. Пирогова, защищая непопулярного и негодного профессора Шипулинского, которого Булгарин всячески поддерживал. Клеветал на Пирогова, обвинял его в том, что он украл свою идею прикладной анатомии у англичанина Чарлза Белла. Дело дошло до того, что Пирогов подал президенту Академии Наук прошение об отставке, которая не была принята. (см. И.С. Захаров. Николай Пирогов: хирург, педагог, реформатор). Весьма умело использовал в свою пользу любую удобную ситуацию. Даже то, что он поляк. Во время восстания в Польше 1830 г.  выходит третий роман Булгарина «Петр Иванович Выжигин». Автор просит Бенкендорфа  разрешить  внести имя царя в список подписавшихся на роман: такая милость всегда была бы бесценна, ныне же, «когда многие из соотечественников моих, по справедливости, лишились милости своего государя<...> да позволительно мне будет показать свету, что я все счастье жизни своей полагаю в благосклонном взоре всеавгустейшего монарха <...> Упавшие духом верные поляки воскреснут, когда увидят, что их соотечественникам открыты пути трудами и тихой жизнью к монаршей милости».  При содействии Бенкендорфа, разрешение  дано. Но  царю роман не  понравился. К тому же в «Северной пчеле»  сообщили о разрешении как о свидетельстве  милостивого внимания к автору императора, готового оказать Булгарину покровительство, уверенного в его преданности.   Разразился скандал. Николай не любил слишком  грубой лести. Да и Булгарина не любил.

    Не следует думать, что Булгарин был огражден от нападок властей. В  1831 г. Никитенко в дневнике пишет: Опять цензурные гонения. В «Северной пчеле» помещена юмористическая статья Булгарина «Станционный смотритель» («Нравы. Отрывки из тайных записок станционного смотрителя на петербургском тракте...» - ПР), где, между прочим,   человек сравнивается с лошадью, для которой только нужен хороший хозяин и кучер, чтобы сама она была хороша; министр просвещения кн. К.А. Ливен «увидел в этой статье воззвание к бунту», сделал доклад царю, предлагая отставить цензора и наказать автора. К Никитенко  приходил цензор, разрешивший статью, В.Н. Семенов, очень встревоженный. Впрочем, Бенкендорф обещал за него заступиться. В городе удивляются и негодуют; говорят, что министр рассердился, считая, что статья намекает на него лично: «Странный способ 93успокаивать умы и брожение идей!  Меры решительные и насильственные – какая разница! Их смешивают» (106, 482).

     В 1831 г., на полях доноса  Булгарина А.Б. Голицыну на всех и вся Николай пишет: «Булгарина и в лицо не знал и никогда ему не доверял»(397). Не знал лично его царь и в 1840 г. Ряд случаев доказывают, что Николай  на самом деле не жаловал Булгарина. Так, например, в 1830-м г. опубликована 7-я глава пушкинского «Евгения Онегина»; о ней помещен ругательный отзыв в «Северной пчеле». Царь обратил на него внимание, сообщил о нем Бенкендорфу, назвал статью «несправедливейшей и пошлейшей»(395). Предложил тому вызвать Булгарина, не разрешать ему печатать какие-либо критические статьи о литературных  произведениях;  «если возможно, запретите его журнал» (395). Бенкендорф  выгораживает Булгарина: на него тоже нападают, он, дескать, вынужден отвечать. Царь продолжал с неодобрением писать Бенкендорфу о Булгарине, но настаивать на запрещении не стал (сложная обстановка, единственная ежедневная газета, да и заступник влиятельный.) (396).

    Появление романа Загоскина «Юрий Милославский». Булгарин в это время заканчивае своего «Дмитрия Самозванца». Он знает, что его покровитель   Бенкендорф «Дмитрия Самозванца» одобряет (тому, видимо, и на самом деле нравилась историческая стряпня Булгарина; она соответствовала  понятиям шефа Ш отделения о том, какой должна быть литература). Поэтому, не боясь неприятностей, Булгарин помещает в «Северной пчеле» резкую статью о Загоскине (в данном случае литературном конкуренте). Но    царю роман Загоскина понравился. Бенкендорфу приказано: «унять Булгарина». Тот поручил переговорить с ним фон - Фоку, который мягко пожурил его, советуя  смягчить критику, не упоминать имени Загоскина.  Вновь резкая статья в «Северной пчеле», на этот раз без называния имени Загоскина. Николай разгневался. После разговора с ним Бенкендорф вызывает Греча, обвиняет его в том, что он не удержал Булгарина от публикации статьи, отправляет Греча  на гауптвахту (тот уговорил, чтобы не пугать родных, сообщить, что он приглашен к Бенкендорфу на обед). Одновременно арестован и Булгарин. Но уже через месяц, видимо, с подачи Бенкендорфа, царь ему жалует бриллиантовый перстень за «Дмитрия Самозванца»(397). А  пушкинский  «Борис Годунов» задержан до выхода романа Булгарина (397). Мы будем говорить об этом далее, когда речь пойдет об отношениях Николая и Пушкина. Кстати, когда Булгарина обвиняли в плагиате из «Бориса Годунова», он уверял, что не читал его: наглая ложь. (см. Пушк т 7 с. 691). 

   Весной (март) 1846 г. Булгарин пишет донос  на журнал «Отечественные записки», идейным руководителем которого был Белинский, «Социалисм, коммунисм, пантеисм в  последнее 25- летие». В данном случае Булгарин оказался пророком. Он как бы предвещал те события, которые произойдут после 1848 г., эпоху «цензурного террора». Но пока в России было относительно спокойно. Особенного внимания на донос не обратили.  Покровитель Булгарина Бенкендорф умер осенью 1844 г. Дубельт поручил ответить на  донос одному из чиновников Ш отделения. Тот  отверг  обвинения Булгарина, как и донос Бориса Федорова, на который Булгарин ссылался. Ш отделение ничего не предприняло. Любопытно, что в доносе Булгарина Белинский нигде не упомянут по имени, хотя при перечислении «пагубных идей» даются ссылки на его статьи.

94В1847 г. разразился скандал вокруг  публикации в «Северной пчеле» еще в середине 1846-го года (№ 284)  баллады графини Растопчиной  «Насильный брак». Содержание ее – диалог между бароном и его женой.

 Барон:

                    Ее я призрел сиротою

                    И разоренной взял ее,

                    И дал с державною рукою

                    Ей покровительство мое,

                    Отдел ее парчой и златом,

                    Несметной стражей окружил;

                    И враг ее чтоб не сманил

                    Я сам над ней стою с булатом...

                    Но недовольна и грустна

                    Неблагодарная жена

                    Я знаю, жалобой, наветом

                    Она везде меня клеймит,

                    Я знаю – перед целым светом

                    Она клянет мой кров и щит,

                    И косо смотрит исподлобья,

                    И повторяя клятвы ложь,

                    Готовит козни, точит нож...

                    Вздувает огнь междуусобья...

                    С монахом шепчется она,

                    Моя коварная жена!!! 

Жена:

                   Раба  ли я или подруга –

                  То знает Бог! Я ль избрала

                  Себе жестокого супруга?

                  Сама ли клятву я дала?

                  Жила я вольно и счастливо,

                  Свою любила волю я...

                  Но победил, пленил меня

                  Соседей злых набег   кичливый...

95 Я предана... я продана...

                  Я узница, а не жена!..

                  Он говорить мне запрещает

                  На языке моем родном,

                  Знаменоваться мне мешает

                  Моим наследственным гербом...

                  Не смею перед ним гордиться

                  Старинным именем моим,

                  И предков храмам вековым,

                  Как предки славные, молиться.

                  Иной устав   принуждена

                  Принять несчастная жена.

    Баллада написана в духе легкой  оппозиции, с сочувствием к Польше. Она обратила на себя внимание. Царь вызвал Орлова, ставшего после смерти Бенкендорфа во главе Ш отделения, прочитал ему балладу и сказал: «Старый барон –  это я, невеста – это Польша».  Приказал узнать, кто напечатал и сочинил. Орлов призвал Булгарина, считая, что он поместил балладу намеренно (напомним, что Булгарин поляк и мог быть обвинен в  полонофильстве). Тот же, видимо, на самом деле не понял иносказательного смысла баллады, думал, что в ней отразились автобиографические  мотивы автора - аристократки, пахнущие скандалом, которые привлекут светских читателей (399-400). Растопчину вызвали из-за границы в Петербург, велели поселиться в Москве. Булгарин оправдывался, что он старый солдат (вряд ли напоминал, что и французской армии - ПР), русский патриот, не полонофил. По легенде, Дубельт ему сказал: «Не полонофил ты, а простофиля». Булгарина вызвали и к Орлову. Он оправдывал свой недосмотр срочной работой, повторял: «Мы школьники. Мы школьники». Орлов взял его за ухо, подвел к печке, поставил на колени, а сам более 2 часов продолжал работать. Потом разрешил Булгарину встать с колен и произнес: «помни, школьникам бывает и другого рода наказание» (400).  Царь же, которому передали оправдания Булгарина, будто бы сказал: «Если он не виноват, как поляк, то виноват, как дурак». У всех  нашелся повод показать свое остроумие.  К виновнику   отнеслись снисходительно (всё же он был свой). На балладу Ростопчиной заказали стихотворное возражение Нестору Кукольнику. Тот написал «Ответ вассалов барону», где достается и барону, и жене, и автору («в чепчике  поэт»,  глупая, безрассудная, даже сердиться на нее нельзя, только погрозить пальцем).

       Вообще с  Булгариным власти не церемонились. Бенкендорф его ценил, принимал всерьез, оказывал ему всяческое покровительство. Дубельт, человек умный и циничный, использовал Булгарина, но не скрывал презрения  к нему. Когда тот что-то хвалил, Дубельт говорил: «не смей хвалить<...> в твоих похвалах правительство не нуждается». Когда же, перед подпиской, Булгарин проявлял малейшую  либеральную выходку, Дубельт его пугал: «Ты, ты у меня! 96вольнодумничать вздумал? О чем ты там  нахрюкал?.. Климат царской резиденции бранишь?! Смотри!..». Булгарин же относился к начальству с подобострастием. Письма к Дубельту он начинал словами: «отец и командир» (401).Следует помнить, что многие из рассказов о Булгарине, вероятно, миф. Одни и те же мотивы в них повторяются в разных вариантах (поставили, как школьника, в угол). Но даже если это  мифология, она в целом отражает реальное отношение начальства к Булгарину.  ( Воспоминания Каратыгина о Бенкендорфе и Дубельте в «Историческом вестнике».1887 Х 168) 

 Следует отметить, что к Булгарину довольно недоброжелательно относилось цензурное ведомство, цензоры, на которых Булгарин писал доносы, министры просвещения Ливен и Уваров. Ему доставалось от цензуры  почти так же, как другим. Он жаловался в Ш отделение, искал там защиты. Но Бенкендорф и Орлов были  достаточно ленивы, чтобы разбираться в его жалобах,  а Дубельт   слишком занят и слишком презирал Булгарина (405). Так же относились к нему Ширинский-Шихматов (вряд ли забывший прежние его доносы) и Норов (испытывавший к Булгарину брезгливое чувство). Лемке приводит ряд примеров столкновения Булгарина с цензурой (405-9). Но большого вреда  цензура нанести ему не могла: «Северная пчела» была слишком влиятельной, единственной ежедневной газетой, читаемой при дворе и за границей. А в журнальных делах поддержка Ш отделения была очень кстати. В 1830-1831 гг. она помогла Булгарину в борьбе с «Литературной газетой» ( см. ниже). 

   Но вернемся к  началу царствования Николая. Знаменательным предвестником дальнейшего его правления является  история талантливого поэта А.И. Полежаева. Она произошла  в самом  начале царствования Николая, в 1826 г.  В ней  новый царь выступает как грозный  цензор, свирепо карающий провинившегося, бесчеловечный и жестокий (позднее подобная  ситуация возникнет в связи со стихотворением Лермонтова «Смерть поэта»). Полежаев (ему   немного более 20 лет, родился 3августа 1804 г.) –  студент московского университета написал  в 1825 г. в духе непристойной традиции поэму «Сашка»,  иронически ориентированную на «Евгения Онегина» (Сашка тоже едет к дяде, упоминается имя Евгения Онегина). Поэма состоит из двух глав и описывает жизнь Сашки в Москве и Петербурге. Опубликована она была лишь в 1861 г., но широко распространялась в списках. Во многом поэма автобиографическая, хотя образы Сашки и повествователя отделены друг от друга. В конце поэмы повествователь обещает еще написать о Сашке, если узнает про него что-нибудь новое.

   Поэма  написана в духе подчеркнуто непристойной традиции. Такая традиция  была широко распространена в русской и иностранной литературе, в поэзии. В русле ее писали свои произведения не только Барков, но иногда и Пушкин («Сказка про царя Никиту», «Тень Баркова», «Гаврилиада»). В определенные периоды кутежи студентов, их вызывающее  поведение, употребление неприличных слов,  создание непристойных произведений превращались в  своего рода протест против мертвящей эпохи. Но традиция существовала и вне такого протеста. В духе ее написана и поэма Полежаева «Сашка».  Ряд грубых и грязных сцен. Беспробудное пьянство, хулиганство, скандалы, драки, в том числе с полицейскими, походы в публичные дома, распутные девки, водка. Но не только в них дело. Все безобразия, изображаемые в поэме, с точки зрения автора, отражают глупость, дикость русских нравов, таких, которых в цивилизованных странах, в других краях не водится. 97Противопоставление России таким странам ощущается довольно отчетливо. Поведение Сашки, студентов университета – отражение общего духа и порядков страны. А в 9-й строфе были строки, которые сочли прямым оскорблением власти и религии: 

                         Конечно, многим не по вкусу

                         Такой безбожный сорванец.

                          Хотя не верит он Исусу,

                          Но право добрый молодец

     В 1826 г. в Ш отделение поступил донос полковника И. Бибикова, где Московский университет назывался рассадником вольнодумства, «самых пагубных для юношества мыслей». В качестве примера приводились отрывки из поэмы «Сашка»  Она привлекла внимание и московской полиции. Много списков ее ходило по  городу. Царю доложили о поэме . Двор как раз находился в Москве, шла подготовка к коронации.  Император вроде бы должен быть в связи с таким событием в благодушном настроении. Но Николай связал  поэму с духом «вольнодумства и разврата» молодежи, вызвавшим 14 декабря. Вероятно, было и желание с самого начала продемонстрировать свою непреклонность и твердость: «Я положу предел этому разврату. Это все еще следы, последние остатки; я их искореню». Царь приказал доставить к нему Полежаева. В три часа ночи того разбудил сам ректор. Велел надеть мундир. Повел в университетское правление, где ждал попечитель округа. Полежаева отвезли к министру просвещения Шишкову, а тот –   к царю. Царь держал тетрадь со стихами.  Спросил, он ли их автор. Полежаев признал, что он . Царь велел ему читать стихи вслух. Потом спросил министра об его поведении. Шишков не имел понятия о нем, но сказал, что превосходное (все же человечен). Царь Полежаеву: «этот отзыв спас тебя, хочешь в военную службу?».  Полежаев молчал,  что Николаю вряд ли понравилось. Он повторил  вопрос.   Полежаев: «я должен повиноваться». Царь сказал, что для примера другим необходимо наказать Полежаева, но от  того самого зависит его дальнейшая судьба. Разрешил ему писать на имя царя непосредственно (как оказалось позднее, это разрешение способствовало гибели поэта). Поцеловал его в лоб (иудин поцелуй). В шестом часу утра Полежаева доставили к Дибичу. Тот сказал, что тоже был в военной службе: «видите, дослужился, и вы, может, будете фельдмаршалом» (не удержался от насмешки). Полежаева забрили в солдаты. Через некоторое время  он, помня о разрешении царя, отправляет ему письмо. Ответа нет. Второе письмо. Тот же результат.  Считая, что письма не доходят, Полежаев бежал, чтобы лично подать прошение. В Москве вел себя неосторожно. Виделся с приятелями. Те в честь его устроили угощение. Арестован в Твери, как беглый солдат. Приговор военного суда: прогнать сквозь строй. Царь отменил телесное наказание (какая доброта!!), но не помиловал. За оскорбление фельдфебеля Полежаев провел год в тюрьме, в кандалах. Сослан на Кавказ.  Отличился в ряде сражений,  произведен в унтер-офицеры. Шли годы. Избавления не было. Опускается. Пьянство. Стихи «К сивухе». Чахотка. По его просьбе переведен в Карабинерский полк в Москве. Через 4 года, 16 января 1838 г., смерть в  солдатской больнице. Всего в неволе провел более 10 лет. Труп его опустили в подвал. Потом едва нашли. Ногу объели крысы. В 1838 г. в Москве издан сборник его стихов «Арфа». Хотели поместить там его портрет в  солдатской шинели. 98Цензура не разрешила. Поместили портрет в офицерских эполетах (произведен в офицеры перед самой смертью; до этого его дважды представляли к офицерскому чину, царь не утвердил; после побега Полежаева, в конце решения о нем, Николай написал: «без выслуги»). Еще одна жертва в длинном списке загубленных писателей. Лермонтов в своей поэме «Сашка» говорит о нем, как о человеке со сходной судьбой:

                  ... «Сашка» – старое названье!

                  Но «Сашка» тот печати не видал

                  И недозревший он угас в изгнаньи

     О судьбе Полежаева, как о типичной для русского таланта участи, писал в посвященном ему стихотворении Добролюбов:

                        Но зачем же вы убиты,

                        Силы мощные души?

                        Или были вы сокрыты

                         Для бездействия в тиши?

 (см. стат. Рябинина в «Рус. Архиве».1881. т.1.См. Герцен «Былое и думы») 

    Таким образом уже конец 20-х годов  подтвердил основательность самых мрачных предчувствий.   И все же только 1830-й год по настоящему открывает тот период, который называют николаевской эпохой. Герцен называл ее «моровой полосой». В конце   1830-х годов Россию посетил французский путешественник маркиз Астольф де Кюстин. Свои впечатления о стране он описал в книге <<Николавская Россия>> (<<La Russie en 1839>>). Аристократ, напуганный событиями французской революции, он приехал в Россию убежденным монархистом; «Я уехал из Фанции, напуганный излишествами ложно понятой свободы, я возвращаюсь домой, убежденный, что если представительный образ правления и не является наиболее нравственно чистым, то, во всяком случае, он должен быть признан наиболее мудрым и умеренным режимом» (378). Образ страны-тюрьмы, где европейцу невозможно дышать, стране палачей и жертв, всеобщего рабства, стране фасадов,  произвола, насилия, беззакония, бесправия, неравенства, зверства, террора администрации, лицемерия и ханжества, низкопоклонства и шовинизма, невежества и крайней нужды, самодержавной неограниченной деспотической власти. И лжи, всеобщей безгласности. Я не цитирую, но все мои определения взяты непосредственно из книги Кюстина. Их можно было бы приводить и далее в большом количестве. И итог-совет, которым Кюстин заканчивает свою книгу: «Когда ваши дети вздумают роптать на Францию, прошу вас, воспользуйтесь моим рецептом, скажите им: поезжайте в Россию! Это путешествие полезно для любого европейца. Каждый, познакомившийся с царской Россией, будет рад жить в какой угодно другой стране» (380).

      В 1830  году происходят два существенных события, определивших, помимо  прочего, и цензурный климат в России: французская революция (Николай назвал ее «подлой»)  и восстание в Польше. Начинается мрачная полоса 1830-х гг. Июльская революция была воспринята в правительственных кругах, как некое предупреждение для России. Но в то же время власти считали, что порямой опасности она не представляет. Бенкендорф писал Николаю, что Россия сильно отличается от 99Франции, где, начиная с Людовика Х1У, не Бурбоны шли во главе народа, а он их влек  за собой; поэтому французские события не окажут влияния на русское общество: молодежь в какой-то степени еще интересуется происходящим  в Европе, но основная масса ни до, ни после французской революции не знала и не знает, что делается за границей России. Она воображает, что в Европе нет истории.   И даже если бы что-либо знала о европейской жизни, не могла бы ее понять. Так что опасности нет.

       В значительной степени так оно и было. В 2-х номерах «Journal de St.-Petersbourg» о французских событиях  напечатан вздор, сочиненный по приказу Николая в министерстве иностранных дел. «Северная пчела» повторила его. На этом освещение  июльской революции в русской печати было закончено. Ничего другого опубликовать никому не разрешили. Никитенко в дневнике пишет : «Что у нас говорят о сих событиях? У нас боятся думать вслух, но, очевидно, про себя думают много».  

        Тем не менее, по мысли Бенкендорфа,  события во Франции показывают, что не нужно торопиться с просвещением, так как  народ не достиг по кругу понятий до уровня монархов, и если его просвещать, он посягнет тогда на ослабление монархической  власти.

          С событиями во Франции связано и запрещение «Литературной газеты».  Она вообще вызывала раздражение Бенкендорфа. Как раз в 1830-м г.  возникла ожесточенная полемика между «Литературной газетой» и Булгариным, в которой активное участие принимает и Пушкин (рад эпиграмм, заметок). Грубые нападки Булгарина на «Литературную газету», ее сотрудников, на Пушкина (они определялись, в значительной степени, соображениями журнальной конкуренции, но дело было не только в ней). В «Северной пчеле» утверждалось,   что сердце у Пушкина «Как устрица, а голова – род побрякушки»; он «хвастается перед чернью вольнодумством, а тишком ползает у ног сильных». Не буду уже приводить общеизвестных слов о предке, купленном за бутылку рома. («Северная пчела».1830, N 30,35). В «Литературной газете» тоже не давали спуску «Северной пчеле» (сттьи о записках Самсона, о Видоке, о мизинце господина Булгарина и др.). Резкая статья Дельвига о «Дмитрии Самозванце» Булгарина (тот решил, что автор ее Пушкин).  Когда царь осудил резкие нападки Булгарина на Пушкина, Бенкендорф послал императору эту статью   (дескать, обе стороны стоят друг друга, одинаково ругайтся). Царь не поддержал его. Он ответил Бенкендорфу, что ознакомился с присланной критикой на «Самозванца» и должен признаться, что, прочитав только два тома произведения Булгарина, начав читать третий, про себя думает так же, как и автор присланной Бенкендорфом статьи, которая кажется ему  справедливой; история, лежащая в основе «Самозванца», сама по себе более чем омерзительна, не стоит украшать ее отвратительными легендами и ненужными для интереса главных событий подробностями;  в критике же Булгариным «Онегина» мало смысла, а лишь  отдельные факты (499). Тем не менее император,  защищая «Онегина», далеко не во всем на стороне Пушкина: «хотя я совсем не извиняю автора, который сделал бы гораздо лучше, если бы не предавался  исключительно этому весьма забавному роду литературы, но гораздо менее благородному, чем «Полтава». Впрочем, если критика эта будет продолжаться, то я, ради взаимности, буду запрещать ее везде» (499-500).
Бенкендорф покровительствовал Булгарину,  да и  направление «Литературной газеты», имена ее издателей не вызывают симпатии Ш отделения, обращают на себя неблагосклонное внимание.  Цензура тоже ей не благоволит. Политический отдел газете  не разрешен. Редакция вынуждена ограничиваться кругом литературно- 100критических вопросов. Особенно неуместной сочли статью, приписываемую Пушкину, «Новые выходки противу так называемой литературной нашей аристократии», с ее концовкой: не аристократы «приуготовили крики: Аристократов к фонарю – и ничуть не забавные куплеты с припевом: Повесим их, повесим. Avis au lecteur» (Передупреждение читателю - фр.). Бенкендорф указал на заметку Ливену. Тот  ограничился сообщением в Ш отделение  объяснений Дельвига и цензора Щеглова (389).    Бенкендорф и на этот раз уступил, (тем более, что царь его не поддержал), но «Литературная газета» была вскоре стерта с лица земли.  В конце октября 1830 г. в ней помещено  четверостишие французского поэта К. Делавиня  на памятник, который предполагалось поставить в Париже жертвам 27-29 июля (июльской революции): «Франция, скажи мне их имена; я не вижу их на этом печальном памятнике; они так быстро победили, что ты была свободна прежде, чем успела их узнать». Текст напечатан по-французски, без перевода, но он обратил на себя внимание Ш отделения. Бенкендорф попросил нового министра просвещения кн. Ливена сообщить, кто прислал эти стихи,  помещенные «ни с какой стати» в «Литературной газете», содержание которых «мягко сказать, неприлично и может служить поводом к неблаговидным толкам и суждениям». Здесь же спрашивалось об имени цензора, пропустившего стихи. Дельвиг, редактор «Литературной газеты», ответил, что стихи присланы от неизвестного лица и  напечатаны как литературное произведение, имеющее достоинство новости, без всякого применения к обстоятельствам. Пропустивший стихи цензор Семенов заявил, что не нашел в них ничего, противного законам о цензуре, что смерть людей, о которых идет в них речь, связана с возникновением нового французского правительства, признанного Россией;  он никак не думал, что стихи могут применяться к России, которая блаженствует  под скипетром   мудрого монарха и не похожа на Францию (умничать вздумал! - ПР). Ливен передал ответы Бенкендорфу. Тот не удовлетворился ими, признал объяснение Дельвига «не только недостаточным, но даже непростительным для человека, коему сделано  доверие издавать журнал». После личной встрече с Дельвигом Бенкендорф писал Ливену: «самонадеянный, несколько дерзкий образ его извинений меня еще более убедил в сем моем заключении». Ливен предложил запретить «Литературную газету». Бенкендорф  охотно согласился с ним. Доклад об  этом подан царю. Его резолюция: строгий выговор цензору Семенову; Дельвигу запретить издание  газеты. Всё же ее возобновление было разрешено при условии замены редактора-издателя (Дельвига Сомовым, по выбору Дельвига). Сомов продолжал выпускать газету до начала 1831 г., до смерти Дельвига.  Тот умер 14 января 1831 г., видимо от испытанного потрясения. Говорили, что Бенкендорф кричал на него, сразу стал называть на «ты», угрожал, что он трех друзей (Дельвига, Пушкина, Вяземского) не теперь, так вскоре упрячет в Сибирь. Ходили слухи, что Дельвига высекли. Пушкин писал Плетневу о смерти Дельвига: «Ужасное известие получил я в воскресение. На другой день оно подтвердилось <...> никто на свете не был мне ближе Дельвига». «Бедный Дельвиг! <...> Баратынский собирается написать жизнь Дельвига. Мы все поможем ему нашими воспоминаниями <...>. Напишем же втроем жизнь нашего друга, жизнь, богатую не романическими приключениями, но прекрасными чувствами, светлым чистым разумом и надеждами <...>. Что за мысль пришла Гнедичу посылать свои стихи в «Северную пчелу»? <...>. И что есть общего между поэтом Дельвигом и - - - - - полицейским Фаддеем?». В истории Дельвига сказалось и недоброжелательность Бенкендорфа к Пушкину, 101активному участнику издания «Литературной газеты». Вероятно, и имя Булгарина в письме о смерти Дельвига употреблено не случайно. Не исключено, что именно он обратил внимание Бенкендорефа на стихи Делавиня. В1831 г.  в дневнике Никитенко с глубоким сочувствием упоминает о  Дельвиге и о том, что в публике обвиняют в его смерти Бенкендорфа (97,99).

    Прекращение «Литературной газеты» произвело такое впечатление, что через два года, в 1832 г., Главное Управление цензуры запретило печатать в  «Северном Меркурии» статью «Обелиск», где речь шла о каком-то памятнике:  может быть, сочинитель разумеет какой-нибудь обелиск во Франции в память последних переворотов (как пример, упоминались  строки Делавиня) (480-481).          

    В какой-то степени с французскими событиями связано и закрытие журнала «Европеец» (его запретили после второго номера, в 1832 г.). Само название его в обстановке начала 1830-х гг. звучало подозрительно. Слова: Франция, Запад, Европа, если они употреблялись не в  обличительном контексте, воспринимались как свидетельство неблагонамеренности, а тут журнал «Европеец». Внимание Ш отделения к будущим славянофилам было привлечено еще  с 1827 г., с перехвата письма А.И.Кошелева и В.М.Титова И.В. Киреевскому, показавшегося подозрительным. Запрос Ш отделения обо всех троих. За всеми установлено наблюдение. Затем перехвачено письмо Киреевского Титову, в котором усмотрели «нечто таинственное». Тогда дело ничем не закончилось, но подозрения остались.

        В конце 1831 г. И.Киреевский получает разрешение на издание с 1832 г. ежемесячного журнала «Европеец».  На участие в нем  согласились чуть ли не все видные литераторы.  В письме Н.М.Языкову от 18 ноября 1831 г. Пушкин приветствовал  создание «Европейца» и обещал активно в нем сотрудничать: «Поздравляю всю братию с рождением ''Европейца''. Готов с моей стороны служить вам чем угодно, прозой и стихами, по совести и против совести » (389).  О первых номерах «Европейца» Пушкин писал И.Киреевскому 4 февраля 1832 г.: «Дай Бог многие лета Вашему журналу! если гадать по двум первым №, то ''Европеец'' будет долголетен. До сих пор наши журналы были сухи и ничтожны или дельны, да сухи; кажется, ''Европеец'' первый соединит дельность с заманчивостью!». Затем Пушкин дает ряд советов Киреевскому по выпуску журнала (404).

            Причиной запрещения «Европейца»   послужила программная статья Киреевского «Х1Х век». Её автор утверждал, что Россия, отрешенная  от общего хода всемирно исторического развития, должна усвоить  нынешнее европейское романтическое  религиозное настроение, что является важным, непременным условием российского всемирно- исторического будущего (идея, во многом близкая Чаадаеву). Киреевский в целом приветствовал европейский путь развития, но был  далек от всякого сочувствия революции, современным европейским событиям. Это смогли бы уловить те, кто прочитал всю статью, её  окончание  в 3-й книжке журнала. Но эта книжка, уже готовая, задержана в типографии,  прочесть ее было невозможно.   
   В дело вмешался царь. Возможно, «Европеец» попал во дворец через Жуковского – родственника Киреевского. Возможно и через Пушкина или А.О.Россет-Смирнову.  Угадать, что журнал  вызовет гнев царя было трудно. Ходили слухи и о доносе. 14 февраля 1832 г. Пушкин писал И.И.Дмитриеву: «журнал ''Европеец'' запрещен вследствие доноса. Киреевский, добрый и скромный Киреевский, представлен правительству сорванцом и якобинцем!» (406). Пушкин предполагал, что донос 102подал Булгарин. Позднее  поэт узнал о прямом вмешательстве царя; «донос <...> ударил не из булгаринской навозной кучи, а из тучи», – сообщал Пушкин Киреевскому  11 июля 1832 г. (412). Но доноса, скорее всего Булгарина, это не исключает. Не случайно Пушкин и здесь повторяет слово «донос». Поэтому и интересно, как попал журнал в руки царя. Выше, в связи с запрещением «Литературной газеты», уже шла речь о том, как относился Булгарин к новым изданиям, возможным конкурентам. К Киреевскому же он должен был испытывать особенную неприязнь: тот недавно в альманахе «Денница» резко отрицательно отозвался об его романе «Иван Выжигин» (117).

         По словам Ливена,  царь возмутился, прочтя статью «Х1Х век», нашел  в ней рассуждения о высшей политике, хотя автор утверждал, что статья о литературе. Под словом просвещение, считал Николай,  автор разумеет свободу, под словом деятельный разум –  революцию, искусно отысканная середина не что иное как конституция. По мнению царя, несмотря на наивный вид, статья написана в духе весьма неблагонамеренном; ее не следовало разрешать, тем более в журнале литературном, где политика вообще запрещена. Император уловил в «Х1Х веке» прежде всего то, что автор говорит об  ошибочности пути России и о преимуществах Запада. Этого оказалось  вполне достаточно, как и в более серьезном случае с Чаадаевым.

      Впрочем, возможно, что гроза разразилась не столько из-за «Х1Х века», сколько из-за статьи «Горе от ума  на московском театре», напечатанной в том же номере  «Европейца». Она была  понятней церберам Ш отделения. В конце же ее  шла речь о том, что любовь к иностранному нельзя смешивать с пристрастием к иностранцам: первая –  полезна, второе –  вредно. Упоминалось и о том, что в России мало подлинно просвещенных иноземцев. А недостаток нашего просвещения заставляет смешивать иностранное с иностранцами, не уметь отделить понятие об учености от круглых очков и неловких движений. Это была несомненная дерзость, метившая в весьма высокие сферы  (обилие  сановников-иностранцев, на самых высоких постах).   На эту статью царь тоже обратил внимание. По его мнению, статья «Горе от ума»  является «самой неприличной и непристойной выходкой на счет находящихся в России иностранцев»; пропустив её, цензура еще более виновата. В феврале 1832 г. Бенкендорф приказывает собрать о Киреевском сведения для доклада царю. Видимо, была идея объявить его сумасшедшим, съездившим в Европу и набравшимся там буйного духа. И в этом плане он как бы предшественник Чаадаева.

      Итак, «Европеец» решено было закрыть. Бенкендорф сообщил Ливену, что царь поручил ему наложить взыскание на цензора и повелел запретить издание «Европейца», так как Киреевский «обнаружил себя человеком неблагомысленным и неблагонадежным». Здесь же говорилось о том, что новые журналы следует издавать впредь только по высочайшему разрешению, с подробным изложением предметов, которые входят в состав журнала и сведений об издателях.  Таким образом, частная история с «Европейцем»  приобретала общий смысл, определяя новый статус журналистики.

   У многих  запрет «Европейца» вызвал негодование. Выше уже шла речь о возмущении Пушкина. Он писал Киреевскому, что запрещение «Европейца» «сделало здесь большое впечатление; все были на Вашей стороне <...> Жуковский заступился за Вас с горячим прямодушием; Вяземский писал к Бенкендорфу смелое, 103умное и убедительное письмо» (412).  Жуковский активно пытается вступиться за Киреевского. Он говорил царю, что ручается за него.  «А за тебя кто поручится?» – ответил Николай. По сути произошла ссора с царем. Жуковский от горя заболел  (или сказался больным). Императрица выступила в роли посредницы. «Ну, пора мириться», – сказал при встрече царь и обнял Жуковского. 

      Помирились. Но этим дело не закончилось. Жуковский продолжает настаивать, что «Европеец» запрещен несправедливо. Он пишет письма императору и Бенкендорфу. В первом он продолжает защищать Киреевского, но затрагивает и важные общие вопросы: не имея возможности указать на поступки Киреевского, его обвиняют в тайных намерениях. Второе письмо, еще более резкое, адресовано Бенкендорфу. И в нем  Жуковский защищает Киреевского, ссылаясь на родство (как родственник, знаю его прекрасные свойства). Но и здесь, как и в письме Николаю, Жуковкий затрагивает общие вопросы: у Киреевского даже не спросили объяснений; «Европеец» уже не существует, но нужно «по крайней мере» защитить честь его редактора, так как он «оскорблен без всякого с его стороны проступка». По словам Жуковского, любая строка может быть истолкована самым гибельным образом, если вместо слов автора выдумывать другие, видеть у   него дурные намерения, заставлять его говорить не то, что он думал, а то, что заставили его думать; нет молитвы, которую таким образом нельзя бы было превратить в богохульство; клеветать довольно легко и выгодно для клеветника; но почему слову клеветника: он злодей  должно верить, а слову обвиненного: Я не злодей –  не должно?

 Итак, Жуковский решился на пафосную и  смелую защиту, хотя и знал, что царь в этом деле на стороне Бенкендорфа. И речь здесь  шла об общих положениях, а не только о конкретной истории с Киреевским. Письмо, между прочим, свидетельствует, что Жуковский догадывается из-за чего разгорелся  скандал и довольно отчетливо намекает на то, кого имеет он в виду, говоря о  клеветнике. Как и Пушкин, он подозревает, что без Булгарина дело не обошлось.  

 Не известно, ответил ли Бенкендорф на письмо Жуковского. Но он предложил Киреевскому дать объяснения. Тот отправляет особую записку, которую написал Чаадаев, хорошо знавший Бенкендорфа, частью по военной службе, частью по масонской ложе. Лемке приводит содержание записки. Там идет речь о связи статьи Киреевского не с политикой, а с идеями мыслящей Европы, с необходимостью дать себе отчет в нашем социальном положении,   понять, что надо заимствовать у Европы, а что не надо. Из записки  понятно, что истинное просвещение, за  которое ратовал Киреевский, коренным образом меняло бы существующий уклад жизни. Высказывалось и желание освобождения крестьян. Оправдание получилось не слишком удачное.  Несмотря на  отдельные места записки, видимо, приятные Бенкендорфу (см. Лемке), она давала ему понять, насколько Киреевский не официален. За ним  установлен  надзор. В 1834 г., когда начал выходить «Московский наблюдатель», власти потребовали исключить из списка сотрудников  имя Киреевского. С подозрением относились к нему, да и вообще к славянофилам, и в более позднее время, в начале 1852 г., в связи с  изданием «Московского сборника».     События 1830-го года,  восстание в Польше вызвали волну, которая вынесла на  пост министра просвещения С.С.Уварова. Рост патриотических,  антипольских настроений, увеличение популярности царя, приверженность православию, противопоставленному польскому католицизму – всё это не только насаждалось  сверху,  но являлось результатом  широко популярных общественных 104настроений (их разделяют Пушкин, Жуковский, Белинский; «Жизнь за царя» Глинки, «Рука всевышнего отечество спасла» Кукольника и др.). Теория «официальной народности» возникла не на пустом месте. В ней было, при всей её консервативности, официальности, какое-то стремление относительной ориентации на народ, во всяком случае – спекуляция на имени народа (народ становится знаменем).  Теория создавалась по общественной потребности, не только по заказу властей. Она не высосана из пальца Уваровым. Но тот умело использовал эту потребность для своей карьеры.

  С.С. Уваров.(родился в 1786 г., к 1830-м годам уже  не молод, человек со сложившейся биографией)  не столь уж однозначен , как принято утверждать. Хорошо образован. Автор сочинений по классической филологии и археологии. Его характеристика дана в «Записках» известного историка С.М. Соловьева: блестящие дарования, образованность, либеральный образ мыслей;  вполне достоин возглавить министерство просвещения; но в нем «способности сердечные» нисколько не соответствовали умственным; слуга, усвоивший порядочные манеры в доме неплохого барина (Александра 1), не гнушающийся никакими средствами, чтобы ему угодить. Создавая теорию «официальной народности »,  он внушил Николаю, что тот ее творец,  основатель какого-то нового образования, основанного на новых  началах. Уваров  сформулировал эти начала: православие, самодержавие, народность. Будучи безбожником, либералом, не прочитавший ни одной русской книги, писавший постоянно на французском или немецком языках, он  придумал теорию народности. Даже близкие люди считали,  что не было низости, которую он не мог бы сделать. Крайнее самолюбие и тщеславие. Говоря с ним, можно было ожидать, что он скажет: при сотворении мира Бог советовался с ним насчет плана его создания.

   В молодости Уваров –  один из основателей «Арзамаса». Изучение древних языков,  классических древностей. Работа при посольствах в Вене, Париже. В 1810-м году – почетный член Академии Наук. С 1818 г. до смерти (1855) ее президент. В том же 1810-м году (в 24 года) –  попечитель Петербургского учебного округа (и член Главного Правления училищ). Противник  крайних  реакционеров (Рунича, Магницкого). Играл активную роль в создании Петербургского  университета. В 1821 г. оставил пост попечителя. Довольно смелое письмо Александру.  Работа в министерстве финансов, весьма успешная. В 1828 г. возвращается в министерство просвещения.  С 1832 г. товарищ (т.е. заместитель) министра (Ливена). Никитенко14 мая 1832 г. с одобрением пишет в дневнике о назначении Уварова на этот пост: он – человек образованный по-европейски; мыслит благородно, как положено государственному человеку; говорит убедительно и приятно; слывет за человека просвещенного; проводит систему увольнения неспособных профессоров, «очищения», имеет познания, в некоторых предметах  даже обширные (117). Но вскоре отношение к Уварову меняется. Никитенко без всякого сочувствия упоминает об его речи, приводя весьма мракобесные заявления Уварова: Россия, развиваясь по своим законам, не должна вкусить кровавых тревог Европы; я знаю, чего хотят наши либеральные журналисты, их клевреты, Греч, Полевой, Сенковский и прочие; но им не удастся бросить своих семян на ниву, на которой я сею и состою стражем; если  смогу отодвинуть Россию на 50 лет от того, что ей готовят вредные теории, то я исполню свой долг и умру спокойно; вот моя теория; надеюсь, что исполню ее ; знаю, что против меня кричат, но не слушаю этих криков; пусть называют меня 105обскурантом; государственный человек должен стоять выше толпы (174). Пересказав слова Уварова, Никитенко далее пишет уже от своего имени: Уварова сильно порицают; он, действительно, действует деспотически (175) . Сообщает об уваровской правке пушкинского «Анджело»: урезано несколько стихов, Пушкин в бешенстве.

 С 21 марта 1833 г. Уваров назначен управляющим министерства народного просвещения, с 21 апреля 1834 г. он стал министром. Необычайно долго оставался им, до конца 1840-х гг. (более 15 лет). Одно время имел чрезвычайно большую власть. Учреждение комитета 2 апреля 1849 г.,  ограничивающего полномочия Уварова,  вызывает у него нервный удар.  Он теряет влияние и 20 октября1849 г. выведен в отставку. 

  Начало его правления происходит так: в августе 1832 г., уже товарищем министра, он командирован для осмотра Московского университета. Чутко уловив веяния времен, общественную обстановку, вызванную польским восстанием, настроение императора, непрочное положение  министра просвещения кн. Ливена, пишет  4 декабря 1832 г. свой знаменитый отчет царю, открывший путь к карьере. Отчет построен на противопоставлении благотворных начал России тлетворному революционному Западу. Речь идет о задачах, стоящих перед высшим, средним образованием и цензурой. Изложение общих мыслей. В целом оптимистическая оценка московских студентов. Но о пагубности их воспитания. Умы, дух молодых людей «ожидают только обдуманного направления, дабы образовать в большом числе оных полезных и усердных орудий правительства». Дух молодежи «готов принять впечатления верноподданнической любви к существующему порядку». Но нужно противостоять понятиям умов недозрелых,  к несчастию,  овладевших Европой, вооружив студентов «твердыми началами, на коих основано не только настоящее, но и будущее благосостояние отечества» (186,188). Необходимо правильное образование, в основе которого лежали бы «истинно русские охранительные начала Правосла